"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Глава 4

4

Тяжёлый, пропитанный ароматами ладана, розовой воды и застарелого пота воздух Диван-хане казался почти осязаемым. Сквозь резные золочёные решётки «Ока султана» — тайного окна, из-за которого повелитель правоверных мог незримо наблюдать за своими визирями, — лился тусклый ноябрьский свет. Но сегодня падишах не прятался за решёткой.

Султан Махмуд сидел на широком низком диване, поджав ноги под роскошный кафтан из зелёного дамаста, подбитый соболями. В пальцах с обкусанными в моменты черной меланхолии ногтями он с тупым, монотонным стуком перебирал девяносто девять бусин из тёмно-кровавого янтаря. Чётки отсчитывали имена Аллаха, но мысли падишаха были далеки от небесной благодати.

Пятьдесят лет — возраст, когда благочестивый муж должен радоваться внукам и пожинать плоды праведных трудов. А он, тень Аллаха на земле, халиф всех мусульман, каждое утро просыпался с ощущением пепла во рту. Семени не было. Аллах запечатал чрева его кадын-эфенди. А наложницы, которых великий визирь услужливо засылал в гарем дюжинами, приносили лишь мёртвых младенцев либо пустоту. Каждое такое известие Махмуд встречал постом и жестокими молитвами, разбивая лоб о драгоценные персидские ковры. Кара. Несомненно, кара. За то, что не казнил брата Османа, запертого в золотой клетке кафеса? Или за то, что земля ислама с каждым годом съёживалась?

Перед помостом, уткнувшись лбами в холодные мраморные плиты, застыли высшие сановники Блистательной Порты.

Великий визирь Сейид Хасан-паша не шевелился, боясь скрипнуть тяжелым парчовым облачением. Рядом с ним, дрожа мелкой старческой дрожью, ожидал своей участи капудан-паша — командующий флотом, чьи корабли вот уже три года не смели выйти за пределы Дарданелл без страха наткнуться на русские линейные фрегаты или греческих пиратов.

— Говори, — глухо, из-под насупленных бровей бросил падишах. Голос его напоминал шелест сухого песка. — Если ты пришёл сказать, что чертов сын, мальчишка Аббас снова поил своих коней из вод Евфрата, я прикажу вырвать твой лживый язык прежде, чем ты закончишь молитву за наше здравие.

— О тень Аллаха на земле… о владыка правоверных… — Сейид Хасан-паша приподнял бледное, лоснящееся от страха лицо. — Из Багдада вестей нет. Но… прискакал гонец из Дамиетты. А также капитан быстроходной сакалевы, едва ушедшей от берегов Аль-Искандарии.

Махмуд замер. Янтарная бусина щелкнула о другую и затихла.

— Миср? — султан подался вперед. Глаза его, налитые нездоровой желтизной, расширились. — Что может случиться в Мисре, кроме вечного воровства мамлюкских беев? Или английские собаки осмелились высадить десант?

— Хуже, о владыка мира. Много хуже…

Капудан-паша за спиной великого визиря тихо всхлипнул, явно прощаясь с жизнью.

— Английские корабли стоят на внешнем рейде Аль-Искандарии, блокируя франкские корабли, но они не делают выстрелов. Они… ждут, — запинаясь, забормотал визирь. — А три ночи назад сторожевые посты у мыса Рас-эль-Тин перехватили три греческие фелуки. Без флагов.

Махмуд сжал чётки так, что побелели костяшки пальцев.

— Греки? — прошипел он. — В землях Мисра? Эти презренные рабы, которых мы веками давили, как клопов в старой кошме? Откуда там взяться грекам, когда вся Морея, горы Эпира и даже Кипр объяты бунтом, а наши сераскиры заливают их огнем и железом?

— О повелитель… На фелуках были бочонки с русским порохом мелкого зерна. Шведские мушкеты с клеймом заводов королевы Елизаветы. И… серебряные рубли с ликом остроухого мальчишки, русского царя, её брата.

Воздух в зале словно замерз. Даже стражники-невольники у дверей, казалось, перестали дышать. Любое упоминание остроухих шайтанов действовало на падишаха как раскаленный клинок, приложенный к открытой ране.

— Рубли… — Махмуд медленно поднялся с дивана. Высокий, с горячечным блеском фанатика в глазах, он казался воплощением самого Азраила — ангела смерти. — В Аль-Искандарии? Под носом у наместника?

— Греки везли это мамлюкам бея Ибрагима, о владыка! — в отчаянии выкрикнул визирь, чувствуя, что ещё минута — и ятаган палача коснётся его шеи. — Мамлюки сговариваются с гяурами! Те контрабандисты… когда стража попыталась взять их на абордаж, один из них вскрикнул не на своем наречии, а на чистом русском языке. Они подожгли порох на двух судах и взлетели на воздух вместе с нашими янычарами! А с третьего судна… с третьего судна пленный рум показал бумагу. Письмо на пергаменте, скрепленное печатью… князя Таннарила! Того самого наместника русского царя, не из числа детей Адама, что сидит в Баку и зовется Гулем Ширвани!

Махмуд застыл, словно громом пораженный.

Остроухий дефтердар… Тот, кто силой и хитростью обратил горцев-правоверных в послушных холопов северной короны. Тот, кто натравил диких персов на границы халифата. Теперь его длинная лапа дотянулась до Мисра — житницы империи, сердца исламского мира!

— Как? — страшно, свистяще прошептал султан, шагнув вниз с помоста. Его расшитые золотом туфли с загнутыми носками бесшумно ступали по коврам. — Как эти неверные крысы прошли через всё Средиземное море? Где был твой флот, собака⁈ — султан с размаху пнул ногой дрожащего капудан-пашу.

Старик повалился набок, закрывая голову руками.

— Пощади, о повелитель! Они идут не через Дарданеллы! Они плывут с запада, огибая земли франков! Их укрывают на Мальте рыцари-иоанниты! Их снабжают на Кипре, где верные халифу мусульмане заперты в крепости Фамагусты, пока мятежники жгут мечети в селениях! А в Аль-Искандарии… англичане закрывают глаза на их лодки, потому что лодки эти везут оружие тем, кто готов отбросить покорность халифу!

— Они хотят отнять у меня Миср… — Махмуд закинул голову назад, глядя на великолепные арабески купола, где золотом по лазури были выведены суры Корана. Вены на его шее вздулись. — Они хотят задушить меня голодом. Они заставили меня потерять Крым. Они отняли Молдавию, посадив туда выродков Кантемира. Они вооружили греков, этих торговцев оливками, так, что янычары боятся вступать в ущелья без троекратного перевеса! А теперь они покупают моих собственных наместников московитским серебром?!!

Султан резко опустил взгляд на великого визиря. В глазах падишаха уже не было гнева. Там