"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

с детства впитала осознание собственной богоизбранности: кровь Капетингов, текущая в жилах Бурбонов, как ей объясняли, не знала равных под солнцем. То, что русский царь молод, хорош собой и уже прославлен своими деяниями, не отменяло главного: для блистательного Версаля он оставался варваром, полукровкой, рождённым брака прежнего императора с эльфийской принцессой.

Предстоящий переход в православие Мария Луиза Елизавета воспринимала как тяжкую необходимость. Будучи католичкой по рождению и воспитанию, она не столько радела о чистоте латинской догматики, сколько почитала себя мученицей и страстотерпицей в деле наставления гигантской Российской империи на путь истинный. Византийский обряд казался ей необходимой жертвой, которую следовало принести: сама вызвалась, между прочим. Она намеревалась торговаться за каждый пункт богословского чина: требовала сокращения молитв, настаивала на тайном сохранении личного католического духовника и собиралась совершить омовение в православной купели с той же холодной снисходительностью, с какой короли подают милостыню нищим у паперти Собора Парижской Богоматери. Впрочем, даже если московиты откажут ей во всём перечисленном, оставалось понемногу продвигать идею унии двух церквей, что в век вольнодумства и просвещения не казалось такой уж невозможной вещью.

Для Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской всё было иначе.

У Фике не было за спиной королевства, чьи армии могли бы диктовать условия миру. За её спиной стояли лишь милость короля Пруссии, отец-генерал, трясшийся над каждой тряпкой, и мать-голштинка, чьё тщеславие граничило с глупостью. Девочка с пугающей для своих лет ясностью понимала: в этой бескрайней стране ей не на кого опереться, кроме самой себя. Здесь не было места гордыне: требовалось выжить, укорениться и победить.

И потому то, что для француженки являлось тяжкой жертвой, для Фике стало ключом от запертых врат империи.

Она жадно впитывала православие и новые слова, ещё не доехав до столицы. В то время как мадам Мария Луиза Елизавета в карете пила лавандовые капли и проклинала московитские верстовые столбы, немецкая принцесса при свече зубрила Символ веры на чужом, гортанном, славянском языке. Её протестантское детство, замешанное на скупом лютеранском катехизисе, легко уступало место пышной, чувственной и грозной вере северной империи, сокрушившей Карла Двенадцатого, которому, кстати, служил некогда один из её родственников, кажется, кузен отца. Фике не собиралась притворяться — она намеревалась стать более русской, чем сами русские боярышни.

Она часами повторяла вслух незнакомые слова церковных текстов, пока не начинало саднить горло, выправляла акцент, расспрашивала приставленного к свите священника о тонкостях поклонов и знамений. Там, где французская гордячка видела терновый венец мученицы, Фике углядела силу: ведь русский народ никогда бы не полюбил чужеземку, презирающую его крест. Если для того, чтобы стать царевной, требовалось падать ниц перед потемневшими ликами и целовать мощи святых — она будет падать ниц с таким истовым благолепием, что старые архиереи Синода прослезятся от умиления.

Утренний колокольный благовест Петропавловского собора разорвал тишину залов, отдаваясь мелкой дрожью хрустальных подвесок на дворцовых люстрах.

В покоях француженки захлопотали камеристки, разворачивая моднейшие парижские платья с альвийскими мотивами и доставая шкатулки с драгоценностями; маркиз де ла Шетарди уже ожидал в приемной с докладом о последних инструкциях кардинала.

В покоях Ангальт-Цербстских герцогинь юная Фике, одетая в простое белое платье странного, наполовину альвийского, наполовину петербургского кроя — по образцу тех, что носила при дворе сама императрица-мать Анна Петровна — подошла к зеркалу. Она поправила темные локоны, вздохнула и медленно, с истовой твердостью, несвойственной немецким принцессам, перекрестилась тремя перстами — справа налево.

Дверь в конце галереи отворилась. Обер-церемониймейстер стукнул тяжелой тростью о паркет, возвещая начало высочайшего выхода. Россия ждала своих новых дочерей, и обе были готовы переступить порог, навсегда разделивший их жизни на две неравные части.

* * *

Тяжёлые двустворчатые двери из морёного дуба, покрытые затейливой золочёной резьбой в виде двуглавых орлов и виноградных лоз, распахнулись с глухим, торжественным стоном. За ними открылось ослепительное, пульсирующее великолепие Большого парадного зала.

Здесь холодный невский полдень, льющийся серебряным светом сквозь арочные окна, смешивался с жаром тысяч восковых свечей в золотых шандалах. Воздух звенел от напряжения. Он пах не просто амброй и розовой водой, как в Версале, и не скромным воском лютеранских кирх. Здесь в одно неразрывное целое сплетались густой дым византийского ладана, морозный сквозняк, запах дорогого сукна, оружейной стали и…неуловимого величия, исходившего от всех присутствующих — и людей, и альвов.

Зал был полон. По правую руку от возвышения замерла старомосковская знать и петровские вельможи — цвет империи. Бриллиантовые звёзды орденов слепили глаза на кафтанах князей Голицыных, Трубецких и Долгоруковых. Рядом с ними, опираясь на посохи и шелестя тяжёлой золотной парчой саккосов, недвижимо стояли русские архиереи во главе с архиепископом Амвросием. Владыка держал наперсный крест с тем суровым, неподкупным выражением лица, с каким судьи выходят на оглашение смертного приговора; его тёмная борода спускалась почти до пояса, а цепкий взгляд из-под клобука сразу же впился во входящих девиц.

По левую же сторону зала застыли те, чьё присутствие придавало русскому двору его пугающую, полуночную славу — посланники и главы альвийских Высоких Домов. Непомерно высокие, с тонкими, почти ангельскими чертами лиц и золотыми волосами, альвы казались изваяниями из лунного льда. На их шитых серебром — золота на одежде они не признавали –камзолах и платьях дам играли отблески свечей, а в прекрасных глазах сквозило высокомерное терпение древней расы, поклявшейся верно служить северному трону. Почти все они несли на себе печать увядания: этот мир, лишивший их древней магии и бессмертия, уравнял альвов с людьми, вынудив также стареть и умирать от долгих лет. Но были среди них и молодые наследники — по-прежнему прекрасные, хоть и давно сменившие свои длинные одежды на парадные кафтаны, расшитые альвийскими узорами.

В глубине залы, на возвышении под алым бархатным балдахином, восседала государыня-мать Анна Петровна. Её величие не нуждалось в суете. Нечеловечески прямая осанка, по-кошачьи острые уши, чёрный траурный наряд. На вид сей даме можно было бы дать чуть менее пятидесяти лет, но сколько ей на самом деле? Служанки шептались: не менее трёх тысячелетий. Тяжёлый взгляд её изумрудно-зелёных глаз оставался взглядом самодержицы, знавшей цену каждому венцу на земле.

По обе стороны от её трона стояли дети.

Справа