"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Где посол франков? Где этот маркиз де Вильнёв, который уверял меня, что его господин Луи спасет нас от англичан и удержит московитов?.. Где он?!!

— В… в своих покоях в Пере, о владыка правоверных. Но… до нас дошли слухи…

— Какие слухи? Говори, пока я не велел сварить тебя в масле!

— Король франков отдал свою старшую дочь за царя московитов, — одними губами выдохнул Сейид Хасан-паша. — Французская принцесса уже в Петербурге. Она принимает крещение по русскому закону. Франки предали нас, о падишах. Они заключили мир с русскими и с остроухими шайтанами.

Махмуд стоял неподвижно несколько долгих секунд. Неистово сжал пальцы. Лопнула нить, янтарные бусины выскользнули из его пальцев и с сухим треском покатились по мрамору. Кроваво-красные шарики покатились во все стороны, глухо ударяясь о сапоги визирей и резные ножки султанского трона.

— Предали… — тихо, почти ласково повторил султан.

Он вдруг вспомнил давнее пророчество дервиша, которого велел повесить двадцать лет назад: «Придёт день, когда нелюдь с севера наденет железную узду на коня Османов, и земля будет гореть от песков Египта до рек Румелии, пока не пресечётся род великих султанов…»

— Нет, — Махмуд оскалился, обнажая неровные желтые зубы. Лицо его перекосила судорога фанатичного экстаза. — Аллах не оставит истинно верующих. Это испытание! Огонь, который должен выжечь скверну!

Он повернулся к визирю, и голос его загремел под сводами Дивана, срываясь на визг:

— Пиши указ сераскирам в Румелию! Брать в каждом греческом селении каждого второго мужчину старше семи лет и сажать на кол вдоль дорог! Пусть смрад их гниющих тел закроет солнце от Эпира до Афин! Если греки хотят войны до истребления — они получат ее!

— Слушаю и повинуюсь, о тень Аллаха…

— Второе! — султан задыхался, слюна брызгала с его губ. — Послать шёлковый шнурок наместнику Аль-Искандарии! Пусть его голову выставят на Баб-Зувейле в Каире, чтобы каждый мамлюкский бей знал цену сговора с неверными! Всем мамлюкам объявить: кто принесет голову греческого мятежника или англичанина — получит её вес в золоте!

— А… посол короля франков, повелитель? — робко подал голос главный писарь Дивана. — Что делать с маркизом?

Махмуд посмотрел на него взглядом, полным ядовитой, торжествующей ненависти.

— Закрыть его во дворце. Не выпускать ни одной живой души и не впускать никого, чтобы они передохли от голода. Французские корабли в Смирне и Бейруте — арестовать. Товары — конфисковать в пользу священной войны. Если король Луи замирился с русскими, пусть знает: в землях ислама у него больше нет друзей!

Султан тяжело вздохнул, будто сбросил непомерную ношу, и шагнул обратно к дивану, не обращая внимания на хрустящие под ногами янтарные бусины.

— И последнее… — Махмуд остановился, обернувшись через плечо. — Приведите ко мне верховного муфтия. Пусть объявит великий Джихад. Не против одних московитов — против всех неверных. Против англичан, против франков, против австрийцев, немцев — всех, кто не почитает Аллаха и его пророка Мухаммеда. Мы поднимем весь Восток. Мы пошлём гонцов в Хиджаз, в Йемен, к афганским племенам. Если этот мир суждено разрушить… мы разрушим его так, чтобы не осталось камня на камне.

Он опустился на парчовые подушки и закрыл глаза, жадно втягивая ноздрями холодный воздух, пахнущий надвигающейся бурей.

Где-то там, за тысячи верст к северу, в заснеженном каменном городе на берегах Невы, молодой император пил вино в кругу своей остроухой родни, готовясь вести под венец французскую принцессу.

Махмуд сжал худые кулаки.

— Ты еще захлебнешься кровью, щенок, — прошептал халиф в пустоту темнеющего зала. — Ты и твоя ведьма-мать. Клянусь троном Аллаха… вы сгорите первыми.

…А здесь, во дворце Топкапы, по комнатам, словно зимний сквозняк, прошелестели слова: «Падишах безумен…» Кто произнёс их первым? Никто не знал. Но слова уже достигли янычарских казарм.

Ночь опустилась на Истанбул, как тяжёлая бархатная завеса. Но янычары не спали. Светильники чадили, отбрасывая на стены длинные тени, а над огромным медным подносом, где остывал кофе, склонились три головы: главный ага янычар, начальник дворцовой стражи и старый, седой как лунь, начальник арсенала.

«Падишах безумен…»

— Ты слышал, что он сказал о греках? — голос аги походил на скрежет камня. — Сажать на кол каждого второго? В каждой деревне? Ты понимаешь, что это значит? Греки перережут нам глотки во сне, когда мы будем стоять гарнизонами в Морее! Они будут резать наших детей, когда мы уйдём воевать с персами!

— Падишах безумен, — шепнул начальник стражи. — Сегодня он приказал закрыть всех франков в их дворце, чтобы уморить голодом. А завтра прикажет где-нибудь закрыть нас, потому что мы… потому что мы не кричим «Аллах акбар» достаточно громко!

— У нас есть выбор, — начальник арсенала отодвинул пустую чашку и вытер седые усы. — Клетка в кафесе не пустует. Брат Махмуда, Осман. Он жив. Он дышит. Он никому не желает зла.

Ага янычар горько усмехнулся:

— Осман? Тот, кто строгает деревяшки? Тот, кто просит приносить ему кедр и самшит, чтобы вырезать подставки для письма? Ты хочешь посадить на трон султана, который будет думать о сучке и лаковой краске, когда империя рушится?

— Именно! — старик ударил кулаком по столу, так что кофейник подпрыгнул. — Именно такого нам и надо! Ты думаешь, нам нужен воин? Нам нужен тот, кто не будет посылать нас умирать за Месопотамию, кто не будет резать греков до тех пор, пока они не восстанут все до единого, от стариков до младенцев! Нам нужен тот, кто будет сидеть во дворце, перебирать свои деревяшки и подписывать то, что мы ему подсунем.

Тишина. Слышно было, как за окном, внизу, в казарменном дворе, позвякивает оружие — там