"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Он дотронулся до них пальцами. Древесина была тёплой, гладкой, живой. И вдруг понял: его брат оставил это здесь. Для него. Чтобы было чем занять руки, пока разум мечется в клетке безумия.

Махмуд сжал кусок дерева в ладонях, потом медленно разжал пальцы и заплакал в первый раз за пятьдесят лет. Одному Аллаху ведомо, сколько лет теперь ему придётся видеть лишь чёрные лица пары старых слуг-зинджей, чьи языки отрезали давным-давно…

А наверху уже заседал новый диван. Осман сидел на троне, неловко подобрав ноги, и слушал доклады. На коленях у него лежал необструганный брусок самшита, и пальцы его машинально водили по шершавой поверхности.

— О повелитель, — начал великий визирь, не зная, как обращаться к бывшему узнику. — Первым указом мы предлагаем снять осаду греческих селений и отменить приказ о казни наместника Аль-Искандарии.

— Сделайте, — кивнул Осман, не поднимая глаз. — Сделайте, как считаете нужным. Только скажите им всем: я не хочу их смерти. Я хочу… чтобы они могли спокойно торговать. И чтобы мне присылали хороший кедр из Ливана. И самшит. Я слышал, в горах у франков есть отличный орех… если они согласятся на мир, может быть, они пришлют мне образец?

Визири переглянулись. В зале повисла недоумённая, но почему-то лёгкая тишина.

И где-то далеко, за стенами Топкапы, по ночным улицам Стамбула пополз слух: «Осман вышел из кафеса. Осман на троне. Осман велел никого не убивать. Осман… вырезает из дерева прекраснейшие из вещей». И всем становится немного спокойнее.

К утру в городе не было крови. Не было казней. Только в казармах янычары удивлённо переспрашивали друг друга:

— Значит, мы теперь служим человеку, который любит столярное дело больше, чем войну?

— Служим, — отвечал старый ага, пряча улыбку в усы. — Служим. И это, Аллах свидетель, лучше, чем служить безумцу.

Где-то в глубине дворца, в кафесе, Махмуд брал в руки нож и начинал резать по дереву. Криво, неумело, дрожащими руками. Но резал. И с каждым движением злоба уходила из него, словно стружка — вниз, на пол, под ноги.

А над дворцом, над городом, над проливом вставало холодное, бледное ноябрьское солнце, и впервые за многие годы оно не казалось предвестником беды. Но надолго ли? Что такое Османская империя без завоеваний? Без советников-франков, их золота, кораблей, офицеров? Как скоро её жители заметят, что их трапезы стали скуднее, а торговля приносит меньше прибыли? Как скоро янычары начнут требовать походов и добычи?

Все, кроме нового султана, понимали, что идиллия, воцарившаяся ныне в столице — это крышка на намертво запаянном котле с водой, под которым развели жаркий костёр. Рано или поздно — рванёт так, что полетят головы и по улицам потекут реки крови. Но рано или поздно — это решать будут уже не в Истанбуле.

Глава 5

5

Утро в Санкт-Петербурге выдалось на диво ясным, морозным и слепящим. За окнами Зимнего дворца солнечный свет дробился на льдинах скованной Невы, заливая белизною парадные покои бельэтажа, нарочно отведённые под приём высоких чужеземных гостий. Печи, выложенные расписными голландскими изразцами, гудели утробным сытым жаром, но сквозь тяжелые портьеры всё равно тянуло характерным невским духом — терпким запахом просмоленной древесины с верфей, речной сыростью и тонким, едва уловимым ароматом хвои.

Две половины покоев разделяла лишь длинная галерея с зеркалами и белыми алебастровыми бюстами римских цезарей. Но казалось, между ними пролегла не анфилада залов, а целая пропасть — куда более глубокая, нежели разделявшие Версаль и заштатный Штеттин, где нёс службу папенька Фике, герцог Христиан.

Их первая встреча, случившаяся сутками ранее на Стрельнинской мызе, врезалась в память обеих с беспощадной отчетливостью. Тогда, в промозглых сумерках Путевого дворца, где жарко натопленные комнаты пахли дровами, горячим сургучом и дорожным мылом, сошлись два поезда. Французский — пышный, с дюжиной золочёных карет, промерзшими до костей лакеями и надменными клириками, кутавшимися в три собольих плаща каждый. И немецкий — состоявший из единственного неуклюжего возка на широких полозьях, засыпанного снегом чуть не до самой крыши, где матушка Иоганна без конца пилила дочь, а худенькая Фике молча, стиснув зубы от озноба и сдерживаемого гнева, несла в охапке полупустой дорожный ларец.

Две принцессы столкнулись у дверей общей залы, освещённой лишь дюжиной свечей в медных шандалах.

Мария Луиза Елизавета, старшая дочь христианнейшего короля Франции Луи Пятнадцатого, даже в дорожном шлафроке из лионского бархата оставалась собой. Она смерила четырнадцатилетнюю девчонку в поношенной шубейке из стриженого кролика тем убийственным, скользящим взглядом, каким в Версале окидывали дочерей обедневших провинциальных дворян, вымаливавших место при дворе. В этом взгляде сквозило ленивое, брезгливое удивление: как смело это мелкое лютеранское отродье оказаться с нею под одной крышей, на одной дороге, претендуя на родство с великой империей?

Фике не опустила глаз. Она стояла прямая, как солдат на часах, с покрасневшим от мороза и простуды носом, в стоптанных сапожках, и смотрела на французскую принцессу с жадным, оценивающим вниманием. Лишь два года разделяли этих девиц по возрасту — и целая пропасть по статусу в Европе. Но немецкая девочка смотрела на француженку без страха, без смущения, словно на великолепный, неприступный бастион, где следует выискать место, куда сподручнее заложить пороховую мину. Две принцессы обменялись церемонными реверансами, положенными по этикету, но в молчании, повисшем меж ними под бревенчатыми балками Стрельны, уже тогда прозвучал негласный манифест двух совершенно разных судеб.

Разница эта лежала не столько в знатности кровей или толщине кошельков, сколько в том, какими глазами обе глядели на расстилавшуюся вокруг них снежную громаду и на то, чем им предстояло пожертвовать ради русского венца.

Для Марии Луизы Елизаветы Россия представлялась ледяным чистилищем, диким восточным стойбищем, где ей предстояла библейских масштабов миссия: постепенно подчинить политику Петербурга интересам папеньки-короля. Принцесса