"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— А что Махмуд? — спросил начальник стражи, хотя ответ знал заранее.

— Махмуд объявил джихад. Всем неверным. Всему миру, — медленно проговорил ага янычар. — Он перерезал горло нашей торговле. Он перерезал горло нашему флоту. Он перережет горло нам — рано или поздно. Завтра, послезавтра, через месяц, но, когда он закончит с греками и франками… он вспомнит, что мы слишком жирны, слишком стары, слишком… нерадивы в молитвах. Но скорее всего неверные сплотятся против нас, и тогда… тогда империи придёт конец.

Он поднялся. Кряжистый, широкий в плечах, с лицом, исполосованным шрамами старых битв.

— Мы сделаем это сегодня. Пока он спит после вечернего намаза, погружённый в свои безумные мысли. Мы идём в кафес. Мы выводим Османа. Мы приведём его в Диван-хане. Мы посадим его на трон и опоясаем мечом его предка.

— А Махмуд?

Ага янычар помедлил. Взглянул на обоих. В его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее усталость.

— Мы не прольём кровь халифа. Мы запрём его в кафесе, где он держал Османа. Пусть молится. Пусть грызёт ногти. Пусть смотрит, как его брат вырезает из кедра подставки. Это будет его наказание — каждый день видеть, что мир не рухнул.

В дверь постучали три раза — условный стук. Ага отворил. На пороге стоял янычар с факелом.

— Всё готово, ага-эфенди. Кафес охраняют наши люди. Евнухи удалены. Сопротивления нет.

— Идём, — бросил ага, застёгивая тяжёлый плащ. — Время молитвы окончено. Время дела настало.

…Они двигались бесшумно, как тени. Через внутренние дворы, минуя спящие гаремы, сквозь арки и колоннады, где факелы трепетали от ночного ветра. К кафесу — к золотой клетке, где тридцать лет жил человек, чьё единственное преступление было в том, что он родился не первым.

Стража у ворот расступилась. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Внутри, при свете единственного масляного светильника, в роскошно обставленной комнате сидел на полу бледный, худой мужчина лет сорока с лишним. Борода его была седой, руки изрезаны мелкими царапинами. Перед ним на низком столике лежали: кусок дерева, маленький нож и почти готовая подставка для перьев, искусно вырезанная в виде виноградной лозы.

Осман поднял глаза. В них не было страха. Только тихое, спокойное удивление.

— Вы пришли убить меня? — спросил он, откладывая нож.

— Нет, — ага янычар шагнул вперёд и низко поклонился. — Мы пришли просить тебя стать тенью Аллаха на земле, о повелитель.

Осман уставился на него, потом перевёл взгляд на начальника стражи, потом на старого арсенальщика. И вдруг рассмеялся — тихо, сухо, как шорох стружек.

— Я? Стать султаном? — он покачал головой. — Но я не умею править. Я умею только это, — он указал на свою подставку. — Я умею делать вещи, которые приносят покой. Я умею слушать дерево, чувствовать его жилы, следовать его рисунку. Я не умею слушать визирей. Я не умею считать золото. Я не умею воевать.

— Именно поэтому мы и пришли, — старый арсенальщик опустился на колени. — О повелитель. Ты не должен править. Ты должен сидеть здесь, во дворце, и делать свои прекрасные подставки. А мы сделаем подвластные тебе земли великими и процветающими. Мы, янычары, визири, муфтии — мы будем вести дела. Мы будем подписывать бумаги, торговать, воевать, мириться. А ты… ты будешь тем, кто не даст Махмуду сжечь империю в огне безумной войны против всего мира. Ты будешь нашей совестью. И если мы ошибёмся — ты нас поправишь. Своим словом, а не мечом твоего предка, чьё имя ты носишь.

Осман долго молчал. Потом посмотрел на свои руки — на старые шрамы от резца, на въевшуюся в кожу пыль кедра.

— А мой брат?

— Будет жить, — твёрдо сказал ага. — Мы запрём его в этой комнате. Здесь тепло. Здесь есть свет. Здесь он сможет молиться. Он не будет править — но он будет жив. Это единственное, что мы можем ему дать.

Осман закрыл глаза. В груди у него что-то дрогнуло — не страх, не радость, а странное, смиренное принятие. Он вспомнил, как отец в детстве говорил ему: «Ты рождён не для трона, Осман. Ты рождён для вещей, которые остаются после нас. Трон — это дым. А подставка для письма может пережить десятерых султанов».

Он открыл глаза.

— Хорошо, — сказал он просто, поднимаясь на ноги. — Я согласен. Но только при одном условии.

— Всё, что прикажешь, о повелитель!

— Никакой крови, — голос Османа стал твёрже. — Мой брат не должен страдать. Никаких казней по его приказу, никаких чисток, никаких преследований его людей. Мы не начинаем новое правление с убийств. Мы начинаем его с прощения. Передайте это всем. Пусть знают: новый падишах жаждет не мести, но покоя.

«Этот тоже долго на троне не просидит, — с сожалением подумал ага. — Но всё в воле Аллаха».

Махмуд проснулся от того, что дверь отворилась без стука. Он хотел крикнуть, позвать стражу, но вместо стражников вошли янычары. С факелами. Холодные, молчаливые.

— Что вы себе позволяете, собаки?!! — закричал он, вскакивая с дивана.

Но они не ответили. Просто взяли его под руки — крепко, но без грубости — и повели. По коридорам, мимо перепуганных евнухов, мимо плачущих наложниц — брыкающегося и сквернословящего так, как вовсе не пристало повелителю правоверных. Туда, где кафес зиял чёрным зевом.

Внутри, на столике, уже стояла чашка горячего шербета и лежал новый чётки — из простого чёрного камня, не янтаря. Не было слышно криков. Не было слышно плача. Только скрип закрывающейся двери и звук задвигаемого засова.

Махмуд долго сидел в темноте, сжимая зубы так, что сводило челюсть. Потом