Трюм - Мег Смиттерман

Медленно я поднимаюсь.

Я ошиблась — здесь не тихо. Я нахожусь в звучной темноте, плотно окутанная пульсацией: гул, гул, гул. Это так громко, так непрерывно и всепоглощающе, что теперь я стала частью этого.

Комната расплывается перед глазами. Зрение адаптируется, и разлитое вокруг красно-оранжевое свечение становится ярче, пока я пошатываюсь, дезориентированная. Я моргаю сквозь слезы, смахивая их.

Дыхание перехватывает.

Я не в комнате — это пещера. Огромное пульсирующее красное пространство. По мере того как тени рассеиваются, я пытаюсь понять, где нахожусь. Это не похоже ни на что виденное мной ранее.

Огромное пространство, эта влажная ширь — темная и в красных пятнах. От пола до потолка она блестит, как внутренности какого-то органа. Словно я провалилась в гигантский желудок или аорту. Стены пульсируют, медленно сжимаясь и разжимаясь, подобно дыханию живого существа. А с потолка, пола и стен выступают пульсирующие, скользкие, сочащиеся сукровицей наросты. Похожие на опухоли размером с дом. Бесчисленные толстые нити вибрирующей ткани сходятся к каждому из этих образований, соединяя их с потолком, полом и стенами — решетчатая сеть живой материи.

Гул, гул, гул ревет в каждой моей клеточке.

И я понимаю: эта комната, эти пульсирующие органы — они и есть источник звука. Что это — ток крови? Биологический двигатель? Песня без мелодии? Протяжный крик боли?

Если это язык, то он не похож ни на что из того, что я когда-либо слышала. Он за пределами моего понимания. Единственная мысль: меня проглотили. Я нахожусь внутри чего-то живого.

Но эти мысли едва успевают оформиться; они рикошетят в моем сознании и затем затухают, как прыгающие камешки, тонущие в глубоких водах. Звук сжимает мои мысли стальной хваткой, сокрушая их. Он вгрызается в меня, в мои кости, в мою душу. Голова раскалывается от боли. Дело не только в звуке — здесь царит напряжение, словно влажный воздух наэлектризован, словно с каждым вдохом я втягиваю в себя нечто чужеродное. Позволяя ему поглотить и изменить меня.

Ами.

Мое имя звенит так громко и тяжело в голове, что я едва не теряю равновесие и снова падаю. Дрожа, я опускаю взгляд и вижу, что мои руки красные и мокрые. Это кровь? Или что-то другое?

Горячая густая жидкость капает на верхнюю губу. Я прижимаю костяшку пальца к коже, и она окрашивается в ярко-алый цвет. У меня идет кровь из носа.

Не сопротивляйся.

Голос, мысль, звук… это пронзает мое сознание с мучительной точностью. Я никогда не чувствовала такой боли, словно мою душу вскрывают, словно мои мысли стали жертвой раскаленного добела лезвия и наблюдаются с хладнокровной окончательностью.

— Хватит, — всхлипываю я, закрывая уши беспомощными руками.

Не сопротивляйся. Впусти меня.

Я давлюсь очередным всхлипом, и мои колени наконец подгибаются. И тут я понимаю. Оно, они, чем бы ни было это место… оно общается со мной. Эти слова отдаются эхом сквозь бесконечный гул.

— Хватит, — умоляю я; мой голос сдавлен от боли. Я хочу объяснить, что мне больно, что этот голос — словно тысяча кинжалов в моем мозгу, что я схожу с ума. Что я уже сошла с ума. Но я сгибаюсь пополам от агонии, из носа хлещет кровь, каждая мышца в теле напряжена от паники.

Пожалуйста, хватит, — пытаюсь я сказать снова.

Но это не прекращается.

Я отрываю руки от лица в поисках воздуха, не в силах дышать, и мои ладони залиты кровью. Еще больше крови, более густой, более яркой. Моей собственной. Задыхаясь, я тру рукавом глаза, чтобы прояснить зрение. Щиплет, и я ахаю; темные пятна искажают поле зрения. Мой рукав окрашивается в красный.

Я плачу кровью.

Чем бы ни была эта комната, она меня убьет. Я слишком слаба, чтобы противостоять ее голосу. Мой человеческий мозг слишком мал, слишком хрупок — его недостаточно. И хуже всего то, что какая-то измученная часть меня хочет позволить этому вибрирующему звуку, этой комнате, поглотить меня. Я хочу быть подхваченной, расколотой, поглощенной всей этой пульсирующей живой материей.

Я чувствую, как чьи-то руки подхватывают меня под мышки и ставят на ноги. Меня прижимают к твердой груди, обхватывая руками. Низкий голос ласкает меня, бормоча слова, которых я не понимаю.

Болезненное напряжение начинает спадать.

Оно убывает, как отступающий прилив, притупляясь до далекого гула. Боль тоже отступает, и мое тело расслабляется, грозя рухнуть.

Но он держит меня крепко.

— Ами.

У меня нет сил открыть глаза, посмотреть на него, но я знаю, что это Дориан.

— Тебе не следовало здесь находиться, — говорит он. — Ты могла сойти с ума.

Меня тошнит, и я извергаю что-то густое, похожее на слизь, на его рубашку. Мне всё равно, если он против. Я отказываюсь открывать глаза. Отказываюсь видеть, является ли то, что я выкашляла, еще одной порцией моей крови.

— Дориан, — выдавливаю я; голос блеклый и надломленный. Я чувствую себя полумертвой. Комната вращается даже с закрытыми глазами, и гул, хотя и стал тише, остается внутри меня. — Что это?

Его большой палец поглаживает мое бедро, а другая рука прижимает мою голову к груди.

— Я не хотел, чтобы ты попала сюда. Мой корабль не должен был этого позволить.

— Со мной говорил голос, — произношу я с влажным хрипом и выплевываю еще немного крови. Мой желудок сжимается, и на мгновение я боюсь, что меня действительно вырвет. — Тот звук… звук, который ты не слышишь. Это голос.

Дориан молчит какое-то мгновение, хотя его ласки не прекращаются. Затем он целует меня в макушку.

— Прости, — говорит он. — Мы недооценили то влияние, которое окажем на человеческий мозг. Когда ты вошла сюда, мы… Что ж, это первый раз, когда мы по-настоящему тебя увидели. Если бы мы знали, я бы не позволил тебе…

Он замолкает; его слова не имеют смысла.

Наконец я собираюсь с силами, открываю глаза и отстраняюсь от него. Он смотрит на меня широко раскрытыми, полными скорби глазами, протянув руки, словно ожидая, что я вернусь в его объятия.

— Что это за комната? — требую я ответа; мой голос хриплый, едва громче шепота. — Что это за корабль? Что за… — желудок сжимается, когда до меня с запозданием доходит смысл его слов. То влияние, которое мы окажем. Первый раз, когда мы по-настоящему тебя увидели. — Дориан. Кто такие мы?

Его лицо вытягивается. Это капитуляция, словно он страшился этого момента. В красно-оранжевом свете его бледное лицо кажется болезненным, а черные волосы блестят, как адское пламя. Однако его глаза не отпускают меня. Его взгляд держит меня, как жемчужину в ладони.