Адмирал Империи – 62 - Дмитрий Николаевич Коровников

Капитан «Триумфа» Ольховский — тот самый, чей крейсер принял два тарана и не вышел из строя — запросил связь с «Полтавой»:

— Господин вице-адмирал. «Триумф» — на связи. Орудий осталось два из девяти. Полей — ноль. Боезапас гиперракет полностью исчерпан. Но мы в строю.

— Слышу вас, капитан, — ответил Арсений Пегов, и голос командующего Балтийским флотом, обычно язвительный и холодный, дрогнул. — Слышу. Спасибо, Ольховский. Стойте, родной.

Хромцова слышала этот обмен и ничего не сказала. Только посмотрела на тактический экран, где красные отметки — более ста вымпелов — стояли кольцом вокруг горстки зелёных. Далеко. На безопасном расстоянии.

Зачем? Она не понимала. Зачем Бозкурт отвёл корабли и выстроил их в кольцо? Если он хочет атаковать снова — зачем такая дистанция?

Ответ пришёл через минуту…

Первый залп турецких канониров был пристрелочным — и даже он заставил «Палладу» содрогнуться.

Более ста османских кораблей, выстроившихся кольцом вокруг русского «каре», открыли огонь одновременно с дистанции, на которой плазма максимально сохраняла достаточную концентрацию для поражения, а в цель невозможно было промахнуться. Бозкурт не решился на ближний бой. Он собирался расстрелять её корабли с выгодной дистанции.

Хромцова поняла замысел мгновенно — и ужаснулась его простоте.

«Каре» — это компактная, неподвижная мишень. Не отдельный корабль, способный маневрировать и уклоняться, — а скопление вымпелов, стоящих борт к борту. Попасть в такую мишень с десяти тысяч километров мог даже посредственный канонир зажмурившись. А у Бозкурта канониры были далеко не посредственными.

Плазма обрушилась на русское «каре» со всех сторон — и энергополя, и без того просевшие до минимума, не выдержали. Генераторы, работавшие на пределе, задыхались, не успевая восполнять потери от непрерывного, методичного обстрела. Один за другим трансляторы перегорали, зоны полей гасли, и плазменные заряды начали бить по голым корпусам.

— Госпожа, вице-адмирал, фронтальное поле — ноль, — доложил Забелин, и его голос впервые за весь бой дрогнул по-настоящему. — Бортовые — ноль. Кормовое — три процента и падает. Генераторы не справляются. Перелив невозможен — нечего переливать.

«Паллада» содрогалась от попаданий — непрерывных, ритмичных, как удары молота по наковальне. Каждый заряд, попадая в голую обшивку, выбивал фонтан раскалённого металла. Орудийная башня номер один — главный калибр, расположенная на внешней обшивке средней палубы — получила прямое попадание и замолчала, окутавшись дымом. Из вентиляции потянуло не просто гарью — едким, удушливым запахом горящей проводки и расплавленного пластика.

По всему построению — одно и то же. Корабли, лишённые энергополей, принимали удары на броню, и та, несмотря на свою прочность, постепенно поддавалась. «Архангел Михаил» потерял все кормовые сопла — серия попаданий разнесло двигательную секцию, и линкор, лишившись хода, повис в пространстве мёртвым, беспомощным грузом. «Баязет» — пробоина в районе реакторного отсека, аварийная остановка реактора, переход на резервное питание. «Князь Таврический» — две орудийных башни из четырёх действующих выбиты, внешние секции средней и нижних палуб разгерметизированы.

Русские канониры тоже отвечали — но их огонь был разрозненным, слабым по сравнению с навалившейся на них лавиной. Двадцать кораблей с наполовину выбитой к этому моменту артиллерией — даже стреляя точно, даже поочерёдно — не могли соперничать со ста с лишним вымпелов противника. К тому же у османов — пусть и потрёпанных — оставались защитные поля. Остаточные, низкие, но действующие. Достаточные, чтобы поглотить первые русские залпы. А если какой-то османский вымпел терял защиту — он просто отходил за спину соседа, за его корпус и его поле, на восстановление мощностей. Более того, умудряясь при этом продолжать стрелять и оттуда. У наших же такой роскоши не было. Они стояли в «каре» — плотно, компактно, без пространства для манёвра — и принимали всё, что в них летело.

— Мы так долго не продержимся, — капитан Забелин произнёс это не в панике, а как констатировал как факт. Сухой, медицинский факт. — При такой интенсивности обстрела — у нас меньше получаса. Может быть, часок и продержимся. Потом потеряем критическую массу орудий, и «каре» перестанет быть «каре».

Хромцова ему не ответила. Она сейчас смотрела за обзорный экран — туда, где в пространстве вокруг её маленькой оборонительной «сферы» медленно вращались обломки. Десятки разрушенных кораблей — русских и османских, — оставшихся после ожесточённого боя. Мёртвые, тёмные, большинство с погасшими огнями, — некоторые целые на вид, некоторые — буквально разорванные пополам, некоторые — вообще бесформенные комья оплавленного металла.

Мёртвые корабли.

Много мёртвых кораблей.

Кладбище мёртвых кораблей.

Агриппина Ивановна медленно выпрямилась в кресле. Её глаза — воспалённые, покрасневшие от напряжения — вдруг прояснились, и на её лице появилось выражение, которое Забелин за годы службы видел очень много раз: выражение человека, которого осенило.

— Капитан, — сказала она, и её голос был странным — почти весёлым, как будто посреди кошмара она увидела что-то смешное. — Сколько таких вот вымпелов дрейфует вокруг нас? Наших и чужих?

Забелин проверил данные, не понимая, к чему вопрос.

— Двадцать шесть идентифицированных остовов в радиусе ста пятидесяти километров. Из них — четырнадцать османских, двенадцать наших. Плюс неопознанные обломки от тех, кого разорвало на части.

— Достаточное количество, — удовлетворённо кивнул, сказала Хромцова. — Слушайте приказ. Всем кораблям «каре». Задача — выйти из построения — магнитными тросами захватывать дрейфующие корпуса и подтягивать к себе, тут же возвращаясь в «каре». Выходить — поочередно, не всем вместе. Крепить вплотную к бортам, к носу, к корме — закрывать собственные корабли от прямого огня. Свои, чужие — неважно. Главное — масса между нами и их плазмой.

Забелин посмотрел на неё. Посмотрел на экран, где плазменные заряды продолжали колотить по обшивке «Паллады». Потом — снова на неё. И медленно, очень медленно, кивнул.

— Так называемый гуляй-город, — произнёс он.

— Именно.

— Есть, госпожа вице-адмирал. Передаю.

Приказ пошёл по каналам — и на мостиках русских кораблей, где люди с трудом стояли на ногах от усталости и вибрации, где аварийные сирены давно слились в один непрерывный вой, — этот приказ вызвал мгновение изумлённой тишины. А потом — понимание. И действие.

С каждого уцелевшего корабля, который выплывал из «каре» и нырял в пространство, выскакивали по два-три светящихся троса, впиваясь в ближайшие дрейфующие остовы.

Первым подтянули «Алтай» — русский крейсер, погибший ещё в начальной фазе сражения. Его тёмный, обгоревший корпус, безжизненный и холодный, подплыл к борту «Паллады» и замер, притянутый магнитным захватом. Линкор обрёл щит — не энергетический, а физический: сотни тонн нимидийской брони мёртвого крейсера, принимающие на себя плазму вместо живого корабля…

— Смотрите — что-то происходит, —