Адмирал Империи – 62 - Дмитрий Николаевич Коровников

перед лифтовыми шахтами. Позиция была выбрана не случайно: Ермолов, тридцатидвухлетний командир штурмовой роты «морской» пехоты «Паллады», провёл на этом корабле четыре года и знал его внутренности лучше, чем собственную квартиру. Каждый поворот, каждый тупик, каждое слепое пятно в обзоре камер — всё было учтено, просчитано, превращено в элемент обороны.

— Гранатомёты — на фланги! — его голос, усиленный динамиком бронескафандра, резал воздух коридора, как клинок. — Группа Савченко — левый проход, группа Тарасова — правый. Центр — держу сам. Подпустить на двадцать метров, потом — залп!

Янычары вышли из-за поворота плотной колонной — и коридор превратился в ад. Три крупнокалиберных переносных гранатомёта ударили одновременно, заполняя узкое пространство взрывами и жидким пламенем, и первые ряды атакующих, не успевшие рассредоточиться, попали под перекрёстный поток. Бронескафандры выдерживали прямое попадание — но на секунды, не больше: температурные датчики зашкаливали, охлаждающие системы захлёбывались, и бойцы, ослеплённые пламенем взрыва, теряли ориентацию, падали, блокировали проход своими телами. Ударная волна разбросала тела янычар в стороны, как ветер листву.

— Вперёд! — Ермолов первым поднялся из-за укрытия и шагнул навстречу, ведя огонь из штурмовой винтовки короткими, точными очередями — в забрала, в сочленения, в любое место, где броня была хоть немного тоньше. За ним — его люди, его «морпехи» Северного флота, привычные к тесноте коридорных боёв, натренированные на сотнях штурмов.

Первую волну отбили. Янычары откатились, оставив в коридоре восемь тел — четыре мёртвых, четыре раненых. Ермолов потерял двоих.

Но за первой волной пришла вторая. А за второй — третья.

Морские пехотинцы «Паллады» дрались, как могли — отступая от рубежа к рубежу, от баррикады к баррикаде, превращая каждый коридор в ловушку, каждый отсек — в огневой мешок. Однако янычар было слишком много, и они шли не с одного направления, а сразу с нескольких: через пробоину в левом борту, через аварийный шлюз на корме, через стыковочный узел правого борта, куда пристыковался один из крейсеров Рейса. Три потока, три реки закованных в броню штурмовиков, медленно, неумолимо заливавших палубу за палубой.

Хромцова слышала бой — не по связи, а физически: глухие удары разрывов, приглушённый переборками треск очередей, крики — русские и турецкие вперемешку, — пробивавшиеся сквозь металл и пластик, как вода сквозь трещины. Мостик «Паллады» пока держался: взвода «морских» пехотинцев и вооружённые офицеры рубки контролировали все подходы к верхней палубе. Но внизу — на третьей, второй, в машинном отделении — бой уже шёл вовсю, и по обрывочным докладам, прорывавшимся в эфир, было ясно, что янычары продвигаются.

— Нижняя палуба полностью потеряна, — доложил капитан Забелин. Он стоял у пульта связи, облачённый в «ратник» — штурмовой офицерский бронескафандр, тяжёлый и угловатый, непривычный на его сухопарой фигуре. — Средняя палуба — бой. Ермолов отходит к эскалаторам. Потери — тридцать процентов.

Агриппина Ивановна кивнула. Она тоже была в «ратнике» — и ощущала его тяжесть не как бремя, а как объятие: плотное, жёсткое, знакомое. Не первый раз. Не второй. Но, возможно, последний.

Сейчас она думала о тех, кто был в жилом офицерском модуле, на верхней палубе, в нескольких сотнях метров от мостика. Олег. Лена. Машенька. Её сын, её невестка и внучка — маленькая девочка, которую вытащили из лап Грауса на Новой Москве-3, которую привезли на «Палладу» как в убежище, как в самое безопасное место во вселенной. И вот это безопасное место — трясётся от разрывов, воняет гарью и содрогается под ногами тысяч вражеских солдат.

С Олегом и Леной рядом был охранный взвод — человек в пятнадцать из космоморяков команды, которых Хромцова выделила для защиты жилого блока…

…Адмирал-паша Бозкурт вошёл на «Палладу» через кормовой стыковочный узел — последним, за спинами тридцати янычар личной охраны и капитана Озтюрка. Он не торопился. Коридоры кормовых палуб были уже зачищены — тела русских космоморяков и нескольких янычар лежали вдоль стен, и Бозкурт переступал через них, не глядя вниз, — привычка, выработанная десятилетиями. Воздух на палубах «Паллады» был горячим, густым, насыщенным запахом крови и адреналина — тем особым запахом, который бывает только на кораблях, где люди убивают друг друга в замкнутом пространстве.

— Идём наверх к командному отсеку, — произнёс Бозкурт, сверяясь со схемой корабля на внутреннем дисплее шлема. — Верхняя палуба, центральная секция. Подходы — эскалаторные лестницы и два боковых коридора. Сколько людей Хромцовой держится на подходах?

— По данным штурмовых групп — до сотни, — ответил Озтюрк. — Морская пехота и остатки вооружённого экипажа. Баррикады на всех подходах. Мины.

— Как всегда, за каждый метр русского корабля нам приходится платить, — пробормотал Бозкурт, и впервые за эту ночь в его голосе мелькнуло нечто похожее на мрачное уважение. — Русские не меняются. Каждый корабль — крепость. Каждый отсек — могила.

— Тем больше чести, командующий, — ответил Озтюрк, и его глаза за стеклом шлема блеснули тем особым, яростным блеском, который бывает у турецких офицеров перед рукопашной.

— Двести первый, двести третий, — атака эскалаторов, — приказал Бозкурт в командный канал командирам своих подразделений. — Двести пятый — обход через боковые коридоры. Моя группа — за двести первым. Прорыв на верхнюю палубу. Щиты впереди. Боеприпасов не жалеть.

Атака на верхнюю палубу «Паллады» началась одновременно с трёх направлений — и сразу захлебнулась в огне.

Ермолов, отошедший со средней палубы, собрал своих оставшихся пехотинцев и космоморяков — чуть больше шестидесяти человек — у основания эскалаторных шахт и превратил их в последний рубеж обороны. Мины направленного действия, установленные на ступенях. Пулемёты, нацеленные на лестницы. Стрелки — за переносными бронещитами, в два яруса, с перекрёстными секторами обстрела. Глубокоэшелонированная оборона в миниатюре, сжатая до нескольких десятков метров коридорного пространства.

Первый натиск янычар — около тридцати-сорока штурмовиков, ворвавшихся на эскалаторную площадку на полной скорости, — встретили стену огня. Мины сработали, разорвав первые ряды направленными осколками; пулемёты залили шахту пламенем; стрелки Ермолова добивали тех, кто пытался прорваться сквозь эту огненную завесу. С дюжину янычар остались на ступенях. Остальные откатились и отползли назад.

Второй натиск — уже пятьдесят человек, с бронещитами впереди, с гранатами и подавляющим огнём. Добрались до верха — и столкнулись с русскими лицом к лицу, в тесноте, где численное преимущество теряло смысл: проход был узким, и одновременно атаковать могли трое-четверо, а навстречу им стояли столько же, но за укреплениями, на своей территории, с яростью людей, за спинами которых не было ничего — только мостик и те, кого они защищали.

Рукопашная в эскалаторном отсеке длилась несколько минут — и для тех, кто в ней участвовал, эти минуты были длиннее всех трёх часов космического боя. Клинки,