Адмирал Империи – 62 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Что? — Рейс прищурился. Потом увидел. — Они закрываются мертвецами, — прошептал он, и в его голосе мешались отвращение и невольное восхищение.

Процесс занял минут пятнадцать лихорадочной, безумной работы под непрекращающимся огнём. Крейсера и эсминцы Хромцовой носились между «каре» и кладбищем обломков, волоча за собой на тросах мёртвые корабли — русские и османские, целые и разорванные, большие и маленькие. Если на русском корабле-остове оставался экипаж — его эвакуировали: людей перетаскивали через аварийные шлюзы на действующие корабли, а пустой корпус занимал своё место в импровизированном щите. Если корабль был османским — на его экипаж и вовсе не обращали внимания. Не до того.

Одна за другой мёртвые туши кораблей прилипали к бортам «каре» — как ракушки к днищу корабля, как наросты на старом камне. «Паллада» обросла двумя остовами — «Алтаем» с левого борта и обломком османской галеры с правого. «Полтава» — тремя, включая корпус «Поллукса», вытащенный из облака обломков. «Георгий Победоносец» притянул к себе тяжёлый крейсер Сахи-Давуда, потерявший ход в предыдущем бою, — и его массивный корпус встал стеной между русским линкором и османскими канонирами.

Результат обнаружился быстро. Плазменные заряды, летевшие к «каре», попадали теперь не в живые корабли — а в мёртвые. Импровизированный щит принимал удары, нагревался, оплавлялся, терял фрагменты — но между ним и живым кораблём оставались сотни метров брони и переборок. Прямые попадания по действующим вымпелам сократились вдвое, потом втрое. Урон не прекратился — плазма все-таки по-прежнему находила щели, обходила прикрытие, добиралась до бортов, — но из потока превратилась в ручей. Нашим стало намного терпимей.

Бозкурт смотрел на это с мостика «Баязида» — и впервые за весь бой не нашёл слов. Капитан Озтюрк стоял рядом, и на его лице было выражение человека, увидевшего нечто, не предусмотренное ни одним учебником тактики.

— Они… — начал Озтюрк.

— Я не слепой, — оборвал Бозкурт. Его пальцы сжали подлокотник — и на этот раз обивка не треснула, потому что была уже разорвана часом раньше. — Хромцова!

Так прошёл час. Канонада всё это время не прекращалась — сотня с лишним кораблей противника продолжали поливать «каре» плазмой, и мёртвые остовы, облепившие русские корабли, крошились и плавились под непрерывным огнём. Но разрушались они очень медленно. Нимидийская броня, пусть и без энергополей, была создана, чтобы выдерживать, и выдерживала. Куски отваливались, оплавлялись, рассыпались — а за ними оставался ещё слой, ещё пласт, ещё метр металла между жизнью и смертью.

Русские отвечали огнём — через щели в импровизированной защите, выставляя орудийные башни из-за мёртвых корпусов, как стрелки из-за бойниц. Попаданий было немного — но каждое ложилось точно, по целеуказанию «Паллады», и османские корабли, терявшие остатки полей, вынуждены были отходить за корпуса товарищей.

Ещё час. Импровизированные щиты превратились в бесформенные, оплавленные наросты — но продолжали прикрывать. За ними — живые корабли, побитые, обгоревшие, с дырами в обшивке и погасшими генераторами, — но живые. Стреляющие. Не сдающиеся.

На мостике «Баязида» Ясин Бозкурт принял решение.

— Канал связи, — приказал он Озтюрку. — Открытый. На русский флагман.

Озтюрк вопросительно поднял брови, но выполнил. Через секунды на экране «Паллады» появилось лицо командующего Южным космофлотом — белая борода, пергаментная кожа, тёмные глаза, в которых ярость уступила место чему-то другому. Чему-то похожему на уважение, но пропитанному горечью.

— Ханым Хромцова, — произнёс Бозкурт, и его голос звучал почти мягко. — Должен признать: то, что вы сейчас делаете, — это… — он подыскивал слово, — … это нечто, чего я не видел за сорок лет службы. Вы облепили свои корабли мертвецами. Вы построили крепость из трупов. Я не знаю, как это назвать — гениальностью, трусостью или безумием. Как вы до этого додумались?

Хромцова смотрела на него с мостика, где из вентиляции тянуло гарью, где аварийные лампы мерцали красным, где половина терминалов была разбита или обесточена. Её мундир был перепачкан копотью, волосы — растрёпаны. Она выглядела так, как должен выглядеть человек, проведший три часа в бою, — но глаза оставались ясными.

— Это не мой приём, адмирал-паша, — ответила она, и в её голосе мелькнула тень улыбки. — Есть один молодой русский адмирал, который последнее время так много прожужжал всем уши о неком «гуляй-городе» — дополнительной подвижной защите кораблей в секторе сражения, — что я, вспомнив его слова, решила попробовать. Импровизация, конечно. Но, кажется, работает.

— Кто этот изобретательный юноша? — спросил Бозкурт, и его тон был почти светским, словно они беседовали не под непрекращающейся канонадой, а за чашкой кофе в стамбульской кондитерской.

— Вы его знаете, — Хромцова позволила себе чуть расширить улыбку. — По «Тарсу». Это контр-адмирал Васильков.

Бозкурт помолчал. Имя, очевидно, сработало — что-то прошло по его лицу, тень воспоминания, неприятного и болезненного. Это молодой, наглый русский офицер, который вместе с Хромцовой устроил ему кровавую баню в «Тарсе». Который чуть не убил султана…

— Васильков, — повторил командующий Южным флотом. — Да. Помню. Много крови он нам тогда попортил. И моему господину. Значит, это его идея. Что ж…

Бозкурт откинулся в кресле, и выражение его лица изменилось. Горечь уступила место чему-то новому — холодному, решительному, окончательному. Как у человека, который долго играл по правилам — и решил, что хватит.

— В любом случае, радоваться вам осталось недолго, ханым, — произнёс он, и его голос стал тихим, почти ласковым — как голос палача, объявляющего срок. — Ваш «гуляй-город» — остроумно. Признаю. Но у каждой крепости есть одно слабое место: её нужно не расстреливать — в неё нужно войти.

Хромцова перестала улыбаться. Мгновенно. Как будто кто-то выключил свет.

Бозкурт повернулся к Озтюрку — не закрывая канал, намеренно, чтобы она видела и слышала.

— Капитан. Передайте по флоту: всем кораблям — идём на сближение. Полная боевая скорость. Готовить янычар. Полная штурмовая выкладка. Абордажные команды — на стартовые позиции.

— Есть, господин командующий, — ответил Озтюрк, и его голос не дрогнул — хотя он понимал, что́ означает этот приказ. Абордаж. Штурм русских кораблей. Рукопашный бой в коридорах и на палубах. Самая страшная, самая кровавая, самая личная фаза космического боя — та, после которой трупы приходится вытаскивать из отсеков вручную.

— Знаете, ханым, у меня много янычар, — прошептал Бозкурт, и его глаза — тёмные, хищные, горящие тем ровным, неугасимым огнём — снова впились в экран, в лицо Хромцовой. — Я пошлю на ваши корабли своих лучших бойцов. Тысячи янычар в штурмовых доспехах, с абордажными саблями и стрелковым оружием, через мгновение взойдут на ваши палубы. И никакие мертвецы вас от них не