Адмирал Империи – 62 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Капудан-паша Фарук на «Османие» запрашивает командующего, — на мостике «Баязида» старший оператор повернулся к Бозкурту. — Поля головного строя просели под шестьдесят. Русские бьют сосредоточенно, по одной цели. Просит разрешения увеличить интервал, чтобы распределить огонь.

— Отказать, — отрезал командующий Южным космофлотом. — Держать строй. Пусть терпит. Ещё немного.

«Севастополь» потерял практически все трансляторы на фронтальной зоне за минуту — три попадания гиперракет, одно за другим. Поле мигнуло, просело, восстановилось за счёт запасных, снова просело. Капитан тяжёлого крейсера — немногословный, жилистый каперанг Бирюков — стоял на мостике, вцепившись в поручень, и считал удары, как боксёр считает пропущенные хуки: первый, второй, третий. Четвёртого его корабль мог и не выдержать.

— Перелить с кормы и бортов всё, что есть, — приказал Бирюков. — Всё на фронт. Корму оголить.

— Но, капитан, если зайдут с фланга…

— Не зайдут. Мы в фаланге. За нами — «Баязет». Выполнять.

Поля перераспределились. «Севастополь» стоял в строю — избитый, огрызающийся, но стоял…

…Дотянулись.

Ударный ордер Гелена и Сахи-Давуда врезался в русскую фалангу — и бой перешёл в ту жуткую, хаотичную фазу, где корабли сходятся на дистанции прямой видимости, где таранные форштевни из нимидийской брони становятся оружием, а не украшением, и где побеждает тот, у кого крепче нервы.

Османские галеры — первыми, как всегда — бросились в промежутки между русскими кораблями. Фаланга, казавшаяся монолитной, обнаружила щели — неизбежные при любом, самом плотном строе. В эти щели вгрызались лёгкие корабли, нанося удары нимидийскими форштевнями и разлетаясь от ответного огня в упор и таранов от наших штурманов.

«Адмирал Чичагов» принял удар в свой правый борт — тяжёлый крейсер 8-й дивизии противника протаранил его на полном ходу, вдавив два отсека внутрь. «Чичагов» ответил залпом среднего калибра в корпус таранившего с расстояния в несколько километров, и оба корабля, сцепившись, закружились в медленном, смертельном вальсе…

Агриппина Ивановна слышала всё это — крики в эфире, доклады о повреждениях, чуть ли не хрип раненых кораблей — и ждала своего момента. Она чувствовала бой кожей, интуицией, тем шестым чувством, которое появляется у командира после тысяч часов, проведённых на мостике: ритм сражения менялся, и где-то в хаосе ближнего боя открывалась возможность.

Галера с бортовым номером 06–17 — вёрткая, быстрая — вынырнула из облака обломков и шла прямо на «Палладу». Лоб в лоб, не уклоняясь, целя нимидийским форштевнем в район мостика. Зенитные турели и орудие среднего калибра флагмана полоснули по ней, выбив дурь из головы османского капитана, который уже не мог отвернуть, инерция несла лёгкий корабль вперёд.

— Право руля, десять градусов. Форсаж на маневровых на три секунды, — голос командующей эскадрой был ровным, почти будничным. Так отдают команду на швартовку, а не на уничтожение вражеского вымпела.

«Паллада» качнулась — тяжело, всей массой — и подставила галере не мостик, а усиленный бронёй таранный форштевень. Полтора десятка метров нимидийских композитных сплавов встретили лёгкий корабль на полной скорости. Удар. Скрежет, от которого заныли зубы. Палуба ушла из-под ног — несколько операторов, не успевших ухватиться за терминалы, полетели на пол. Сама Хромцова удержалась в кресле, вцепившись в подлокотники, ощутив, как вибрация прошла через позвоночник.

Галера же 06–17 перестала существовать. Форштевень линкора прошёл сквозь неё, как кулак сквозь картон.

— Контакт, — произнёс Забелин. Не «уничтожение» — «контакт». Профессиональный эвфемизм, за которым стояла гибель нескольких десятков человек из экипажа османского корабля.

Но у Агриппины Ивановны не было времени на рефлексию. Прямо по курсу находился лёгкий крейсер «Йозгат», потерявший поля от сосредоточенного огня «Архангельска» и тщетно пытавшийся выйти из боя. Тёмный, дымящийся силуэт с беспомощно работающими маневровыми.

— Курс — без изменений, — сказала она.

Забелин посмотрел на неё. На экран. Понял.

— Есть.

Через пару минут, ушедших на разгон и лёгкую корректировку курса, форштевень «Паллады» ударил «Йозгат» в район правого борта средней палубы. «Паллада» уже потеряла часть инерции после первого тарана, но удар оказался достаточным. Корпус крейсера переломился, две половины разошлись, вращаясь, выбрасывая в вакуум содержимое отсеков. Линкор прошёл сквозь облако обломков — мелкие осколки забарабанили по обшивке, как град по жестяной крыше.

— Повреждения форштевня?

— Минимальные. Нимидийская броня в норме. Деформация обшивки первого яруса — семь процентов. Некритично, госпожа вице-адмирал.

Два вражеских корабля примерно за три минуты. Командующая удовлетворенно кивнула, и «Паллада» пошла дальше, не снижая хода. Её орудия продолжали работать в разных направлениях — канониры, воодушевлённые таранами, стреляли точнее и злее…

Между тем бой превращался в нечто, для чего в учебниках тактики существует короткое и страшное слово: свалка.

Ударный ордер Гелена и Сахи-Давуда к неудовольствию русских не откатился. Не отступил, как сделала это корабли Дерьяоглу и Рейса в первом бою. Командующие 6-й и 8-й дивизий получили приказ пробить строй неверных — и пробивали, невзирая на потери. Их корабли, войдя в «фалангу», вцепились в неё — намертво, как бульдоги, стиснувшие челюсти. Каждый вражеский вымпел, оказавшийся между русскими кораблями, связывал их ближним боем — стрелял, маневрировал, таранил, не давая перестроиться и отойти.

Хромцова с мостика «Паллады» видела, как построение, казавшееся монолитным, начинает трещать. Не рассыпаться — нет, для этого её капитаны были слишком упрямы, — но трещать, как лёд под слишком тяжёлой ногой. Османские корабли вклинивались всё глубже, расталкивая русские вымпелы, образуя внутри строя очаги хаотического, беспорядочного боя, где тактика сводилась к простейшему: стрелять во всё красное, уклоняться от всего, что летит.

— Жмём! — рявкнул в эфир адмирал Сахи-Давуд с мостика своего флагмана, и его линкор первым показал пример: «Решадие» врезался бронированным носом в борт русского эсминца, проломил его, и продолжил движение, волоча за собой обломки, пока инженерная команда не отрезала их. — Не отпускать! Не давать им дистанцию! Вязать ближним боем!

Гелен действовал методичнее — его «Османие», принимая на себя десятки попаданий, горел в нескольких местах, но продвигался вглубь русского строя, как ледокол сквозь паковый лёд.

— Капудан-паша Саид, — рявкнул он в эфир, обращаясь к капитану «Газиантепа», — держитесь рядом! Прикрывайте мне левый борт!

— Есть, адмирал-паша! — «Газиантеп» пристроился к флагману, перекрывая ослабленную зону своими полями и корпусом.

Потери росли с обеих сторон. Восемь османских вымпелов — четыре галеры, три крейсера и линкор с разрушенным прямым попаданием в «пороховой погреб» — погибли или превратились в дрейфующие остовы. Но и русские теряли корабль за кораблём: три из дивизии Арсения Павловича Пегова, четыре из 5-й «ударной» — уничтожены или выведены из строя. На оставшихся — Хромцова видела это на тактическом экране, и от цифр в груди сжималось что-то