Совок-17 - Вадим Агарев

столе, – Я же обязан буду доложить по давние эпизоды! Ты представляешь, какой там вой поднимется?! – сделав страшные глаза, младший советник юстиции задрал руку вверх и ткнул указательным пальцем в потолок.

А я всё еще никак не мог понять, куда клонит наш временный командир.

– Ты вот, что, Корнеев, ты в СИЗО пока поезжай один! – заговорщицки понизил голос товарищ Колычев, – Тебя этот паскудник воспринимает, можно сказать, спокойно. Вот ты и выведи его на доверительный разговор! Как ты это умеешь… Пусть он тебе явку напишет! – неожиданно выпалил под конец своей речи младший советник. – А я завтра сразу после утренней баланды его и допрошу! С этой бумажкой в руках! Тогда он уже не спрыгнет!

Я вытаращил на старшего следователя свои честные, но до крайности удивлённые оперские глаза. Какая еще на хер явка?! Какая явка, если мы этого упыря вязали силой и с элементами аристократического мордобоя?!

– Ты, Корнеев, на меня буркалы свои не выпучивай! – обиженно нахмурился товарищ Колычев, правильно оценив мой взгляд, – Ты делай, что хочешь, но, чтобы он по всем трём эпизодам собственноручно признался! Прямо сейчас езжай в СИЗО, а я тебя здесь буду ждать! До упора. Не знаю я, почему и каким образом, но чувствую, что у тебя получится! А по-другому он замкнётся и в отказ пойдёт! Меня, Корнеев, моя интуиция редко, когда подводит!

На вахте изолятора меня не мурыжили долго. В помещение для допросов Шабашова ввели заметно просевшего духом. Лицо у него казалось неживым, взгляд был тусклый. Тюрьма, она на то и тюрьма. Тем более, что всем здешним постояльцам доподлинно известно, что тюрьма эта является исполнительской. В том смысле, что в одном из здешних дальних коридоров Особого корпуса, отдельным пациентам время от времени мажут лоб зелёным бриллиантином.

Думаю, что и Вите данная пикантная особенность его нынешнего приюта тоже известна. Особенно, с учетом его не самых радужных перспектив по этому поводу. В любом случае, выглядел Шабашов плохо. Сел он напротив, понуро опустив глаза.

– Твоя мать вчера вечером пыталась повеситься, – сказал я ему ровным голосом, как о чем-то обыденном. – Соседи случайно заметили и вытащили её из петли. Сейчас в больнице лежит.

Шабашов сперва даже не шевельнулся. Потом поднял голову.

– Врёшь…

– Нет, Витя, не вру… – покачал я головой. – Два дня её на больничке подержат, а потом выпишут! Как думаешь, сколько она еще продержится, пока снова в петлю не залезет? Ты же, Витя, своих соседей лучше меня знаешь! Сожрут они её! И мать свою ты тоже знаешь! А еще, Витя, ты хорошо знаешь, почему она в петлю полезла!

Я видел, как в Шабашова входит сказанное мною. Медленно, но входит. Он смотрел на меня с такой жгучей ненавистью, будто это я вчера выбил табуретку из-под ног его матери.

– Это из-за тебя она в петлю полезла, Витя! – повторил я тихо и безо всякого выражения.

Он молчал. И продолжал смотреть мне в глаза.

– Весь ваш барак уже шепчется и ядом исходит! – продолжил я. – За детьми, говорят, теперь в четыре глаза смотреть надо. Мать изувера, мол. Вот она и не выдержала. А ты тут сидишь и молчишь, Витя… Страдальца из себя строишь. А твоя родная мать, Витя…

– Замолчи… – просипел он.

– Экспертизы всё равно все эти три убийства воедино свяжут, Витя! И на тебе они повиснут! – медленно и всё так же негромко сверлил я мозг Шабашова, – Ты же сиженный, Витя, и понимание имеешь, что соскочить тебе с этой сковородки уже не удастся!

– Чего тебе от меня надо, мент? – прерывисто перхая, в два приёма прохрипел он. – Ты же чего-то от меня хочешь?

– Я, Витя, договориться с тобой хочу! – откинулся я спиной и затылком на колючую «шубу» стены. – Ты мне во всех трёх эпизодах расклад даёшь, а я твою мать из барака в другое место вывезу и спрячу! Пусть хоть остаток жизни поживёт спокойно. Она же не ты, Витя, ей-то до срока помирать вроде бы не за что?!

Шабашов наряжено и очень тяжело молчал. Глаза его, ничего не видя перед собой, метались, как бешеные мухи. По малиново-красному лицу текли крупные капли пота. Дышал он так, будто на каждом плече его было по мешку с мокрым песком.

– Открою тебе секрет, Витя, – не давая времени на долгие раздумья, продолжил я, – Ты еще года два, но по-любому проживёшь! Сначала следствие и долгие психиатрические экспертизы на несколько месяцев растянутся. Потом суд. А там, Витя, ты будешь до усёру кассачки писать. И во все судебные и советские инстанции их слать станешь. И слёзные прошения насчет помиловки. И ото всюду тебе будут терпеливо и долго отвечать. Строго по закону. Так что не бзди, Витя, года два ты еще проживёшь! Конец, он всё равно будет один, но мать! Твоя мать, Витя…

Шабашов молчал. Стиснув челюсти, он глухо мычал, как от невыносимой зубной боли. Глаза его невидяще буравили противоположную стену.

– Ну, что, Витя? – вкрадчиво произнёс я, – Пожалеешь мамку? Или хрен на неё? Пусть она опять в петлю лезет? А ведь в следующий раз, Витя, она прежней промашки не допустит и дверь запрёт! И тогда ей уже никто не помешает! Ну что, сука, будешь признанку писать?

– Твари! – взвыл Шабашов, выбираясь из ступора, – Как же я вас всех ненавижу! – затрясся он в бессильных рыданиях.

Достав из папки два листа бумаги, я положил их на стол, а сверху бросил авторучку. Всё, спёкся Витя. Теперь он уже никуда не денется. Прав был товарищ Колычев. Н-да…

Глава 10

Прав был товарищ Колычев. Н-да…

Минуты две Шабашов ещё сидел, сгорбившись над столом, и дышал так, будто его не разговором, а мешками с углём придавило. Потом всё же взял ручку и уткнулся в бумагу. Писал он, как и жил, мерзко. Не по почерку даже – почерк у него был обычный, с деревенской старательностью и лагерной кривизной, – а по самой внутренней манере. Где надо было сказать прямо, он мялся. Где следовало подробно, норовил отделаться полунамёком. Где можно было обойтись одной фразой, вдруг начинал вертеться вокруг пустяка, словно надеялся за лишними словами спрятать главное.

Я дал ему исписать первый лист почти до конца, потом забрал и пробежал глазами.

– Это что у тебя, Витя? – спросил я без выраженной злости, но и без ласки. – Ты кому всё это написал? Редактору газеты «Пионерская правда»? Здесь у тебя про первого пацана полстраницы соплей, а про второго и