Совок-17 - Вадим Агарев

Шабашов сломался. Старые эпизоды начали вылезать из своей архивной гнили в живое следствие. Таисью, кажется, тоже удастся оттянуть от края. Всё это вместе должно было бы радовать. Но не радовало. Потому что устал. Вчерашняя война с бабами. Таисья Шабашова со своей роковой верёвкой, ейный сын, которого я сегодня в очередной раз сломал неправедным путём. Потом еще этот Колычев со своей прокурорской чуйкой…. Хорошая, сука, сегодня у меня выдалась служба! Насыщенная.

И вот тут, когда я уже решил ехать домой, у меня в голове окончательно утвердилась мысль, которая до сей минуты просто смутно мелькала.

Я завёл двигатель и направил машину в сторону, где жила еще одна моя любимая женщина. Моя икряная Эльвира Юрьевна.

Как честный человек, я когда-то предложил ей замужество. Она отказалась. Причём отказалась мудрее, чем я в тот момент ожидал. Без демонстрации театральных эффектов и без глупого бабьего торжества. Просто сказала, что разница в возрасте у нас всё же слишком существенная. Не подходящая для счастливой семейной жизни. А другие, менее общественно значимые формы общения, нежели создание ячейки советского общества, нам и без ЗАГСа доступны. Я тогда даже слегка обиделся. Для виду, разумеется. Но с глубочайшим восхищением подумал, что баба, которая даже будучи в состоянии беременности, так трезво мыслит, уважения заслуживает немалого. С тех пор мы с ней спокойно общались и время от времени прелюбодействовали. К общему нашему удовольствию и, что самое главное, без лишних душевных терзаний.

Однако, время шло и Эльвира, как это ни странно, становилась всё больше, и больше беременной. И, стало быть, вопрос относительно дополнительной пары заботливых рук рядом с ней рано или поздно, но всё равно должен был встать. Причем, встать ребром! Именно в этой связи мне и пришло в голову, что Таисья, если без тупого бытового страха прикинуть свисток к носу, может оказаться в этой схеме не самым худшим вариантом. Соседи, включая вздорных барачных баб, слова про неё дурного не сказали. И жильё её я своими глазами видел. Бедно, но чисто и даже уютно. Значит, эта еще не старая старуха, женщина тихая и работящая. И детей она любит. Иначе нынешняя беда так бы её не раздавила. А она её раздавила. Да так, что Таисья решилась на самое страшное и сама в петлю полезла. Воспринимай она сложившуюся ситуацию по-другому, то просто забила бы на косые взгляды своих соседей по бараку. И переживала бы только за своего Витю. И самое главное – ей самой сейчас нужен не просто, и не столько угол подальше от прежних соседей. А смысл в оставшейся её жизни. Так что весь мой жизненный опыт и знание бабской натуры настырно подсказывают, что в нынешнем её положении возможность прислониться к другой одинокой бабе с младенцем будет важнее, чем просто бытовая устроенность.

Эльвира жила не так, чтобы далеко, но и не за углом. Доехал я быстро. Свет у неё уже горел. Значит, пока еще не спит. Или не может заснуть. Впрочем, всë равно ещё слишком рано для отхода ко сну. И не исключено, что как всякая беременная от меня мадам с непростым характером, она сейчас думает обо мне. Причем думает хуже, чем следовало бы. И, чем я того заслуживаю.

Открыла она не сразу. Сначала за дверью что-то передвинули, потом щёлкнул замок, потом дверь распахнулась, и на пороге появилась сама хозяйка. Босая и беременная. С распущенными волосами и с тем выражением лица, которое у женщин бывает только в двух случаях. Когда они для себя уже решили не убивать тебя на месте и сразу. Или, когда ещё не определились окончательно, впускать ли через порог.

– Надо же! – фыркнула Эльвира Юрьевна, окинув меня ироничным взглядом. – Какое неожиданное счастье! Сам Серёжа Корнеев к нам явился. Собственной персоной!

Глава 11

– Надо же! – фыркнула Эльвира, окинув меня почти сардоническим взглядом. – Какое неожиданное счастье нам привалило! Опять к нам Серёжа Корнеев заявился. Собственной персоной! Но почему-то без цветов и без шампанского… И даже без попытки сделать вид, что пришёл сюда просто так. Или даже по большой любви. Ладно уж, Корнеев, заходи, пока я не решила, что мне и без тебя хорошо.

Не вступая в объяснения или, не дай бог, в препирательства, я шагнул через порог, снял куртку и повесил её на вешалку. И только после этого мягко приобнял хозяйку дома.

– А ты, душа моя, как я вижу, с каждым месяцем становишься всё приветливее ко мне, – миролюбиво заметил я своей старшей подруге.

– Это не приветливость, ты не обольщайся! – спокойно ответила она. – Это поздняя беременность. То есть, гормональная неуравновешенность и жизненный опыт взрослой женщины. А не всегда радостный опыт, к сожалению, он только накапливается. К тому же приветливость к таким, как ты, у разумных баб выветривается довольно быстро. Разувайся. И ботинки свои ставь аккуратно. На улице уже сыро, а я сейчас не в том положении, чтобы с тряпкой по полу ползать!

Я и раньше по возможности избегал словопрений с моей любимой, но, отнюдь не покладистой самкой. Поэтому молча разулся, как было велено и пристроил обувку под вешалку. А Эльвира тем временем уже двинулась на кухню. И я, глядя ей в спину, опять поймал себя на мысли, что к её нынешней походке никак не могу привыкнуть. Не то чтобы её манера передвижения стала слишком медленной, нет. Но, что более осторожнее, это факт. Как у женщины, которая теперь перемещается в пространстве уже не одна, а вдвоём. Словно несёт внутри себя что-то хрустально-хрупкое и очень ценное. До родов моей подруге оставался примерно месяц, и сейчас это её состояние чувствовалось во всём. В том, как она придерживалась за косяк двери, встречая меня. В том, как чуть дольше обычного опускается на стул. И в том, как лишний раз не поворачивается слишком резко. И что удивительно – в моём восприятии всё это ни капли не делало её ни слабее, ни мягче. Просто у прежней её стремительности, злости и острого ума теперь появился еще, и большой живот. По пути я зашел в ванную и как следует вымыл руки. Трогать не продезинфицированными после посещения тюрьмы руками беременную женщину было бы преступно.

Кухня у Эльвиры по-прежнему была не аскетично-следовательская, но и совсем не московская. То есть, не какая-нибудь там вызывающе «стильная». Присущая состоятельной, но одинокой