Совок-17 - Вадим Агарев

что молодой ещё. Похвала от следователя городской прокуратуры для юноши бледного, да со взором горящим из районной милиции, это почти как нежданный орден. Сразу же давит не только на мозг, но и на грудь. И потому портит осанку.

Колычев снова уткнулся в признательные каракули Шабашова.

– Значит так, – задумчиво промычал он. – Завтра с утра я его официально допрашиваю сам. До этого момента все молчим! Тютюннику доложите ровно столько, сколько ему нужно знать и не больше. Про это… – прокурорский следак накрыл ладонью рукопись упыря, – Про это никому ни слова! Никаких широких оперативных праздников, никаких рассказов в коридорах, никаких звонков наверх раньше времени. Я не хочу, чтобы за ночь половина города уже обсуждала старые эпизоды как раскрытые, пока у меня они ещё не сцементированы процессуально. Я вполне допускаю, что либо ваше руководство, либо моё раньше времени возбудится и уже сегодняшней ночью за фигуранта примутся! Вы хорошо поняли меня?! Никому!!

– Мы всё поняли, Владимир Васильевич! – послушно склонил я голову. – Это разумно и правильно. Мы с Антоном помолчим и перед Тютюнником пока хвалиться не будем.

– Не «правильно», а единственно разумно! – отрезал он. – Дальше. По июню и августу завтра же – дополнительные запросы по старым материалам. Поднимем и всë это дерьмо объединим в одно дело! Надо обязательно все детали выяснить. Какие там были экспертизы, может, кто-то есть из свидетелей… Опять же, что там с вещдоками?

– По июню у вас уже путёвка есть, – напомнил я еще об одной своей заслуге.

– Я это помню! – поморщился товарищ Колычев. – И да, согласен, это очень кстати. Я завтра допрошу Шабашова по уму. Не дай бог, он потом начнёт блеять, что это ты ему маршрут подсказал или дату.

– Не начнёт! – убеждённо возразил я.

Колычев посмотрел на меня с особой прокурорской жалостью. Которую следователи его ведомства иногда испытывают к чрезмерно уверенным из-за своей природной убогости операм.

– Все они у тебя не начинают ровно до той минуты, пока не увидят свою судьбу под расстрельной статьёй уголовного кодекса! Потом у них моментально наступает прозрение и начинается великое творчество. Во все инстанции жалобы шлют! На выбитые у них показания.

И тут спорить было не о чем. Я и сам это знал.

Он сложил листы, сунул их в картонную папку, а саму папку в сейф. И только после этого спросил:

– Ты Таисью-то и впрямь из барака вытащишь?

– Конечно, вытащу! – удивлённо вскинулся я, – Я её и так уже вытащил! Еще до поездки на тюрьму к Шабашову! Но я попробую её получше устроить. Жалко мне бабку, не подлая она.

– Куда ты её хочешь пристроить? – поднял брови следак. – В дом престарелых её не возьмут, у неё жильё своё есть.

– Нет, не в богадельню, есть у меня другой вариант, – уклонился я от прямого ответа. – Более приемлемый.

Он посмотрел на меня внимательно, но расспрашивать не стал. Оно и правильно. Не его это собачье дело…

– Хорошо. Только ты не тяни! Пока бабка ещё раз сама себе окончательный приговор не вынесла.

Колычев кивнул сам себе, словно бы что-то утверждая внутри своей головы.

После этого наступила та странная минута, когда дело уже резко пошло вперёд, а люди, которые его тащили, вдруг не знают, что делать с наступившей паузой. Самое трудное на этот день было сделано. Шабашов треснул. Какое-никакое, но его собственноручно написанное признание лежало в сейфе следователя.

Однако, как мне показалось, никакой радости никто из находящихся в этом кабинете не испытывал. Игумнов был слишком молод для такого рода удовлетворения. Он еще не был достаточно квалифицирован, чтобы трезво оценивать состоявшиеся подвижки по делу. Колычев, в свою очередь, уже мысленно находился в завтрашнем дне и там допрашивал фигуранта заново. А мне сейчас просто хотелось остаться одному и посидеть молча. Не думая ни об убиенных мальчишках, ни о том, как мне теперь правильнее обустроить Таисью.

Советник юстиции, видимо, уловил это общее зависание и неожиданно прорезался правильным решением.

– Ладно. Всё. На сегодня хватит. Антон, ты свободен! Завтра с утра не опаздывай, как твой напарник! И помни, про откровения Шабашова пока молчок! Всё, иди давай!

Игумнов поднялся, собрал бумаги и, бросив взгляд в мою сторону, вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, Колычев посмотрел на меня уже не как на оперативное приложение к делу, а как на человека, с которым сегодняшний день пришлось разделить до дна. И даже не поровну.

– Ты, конечно, Корнеев, редкий и циничный мерзавец! – доверительно сообщил он мне без злобы то, что мне и без него было давно известно. – Но, похоже, что как раз такой, как ты, мне и был нужен.

– Товарищ младший советник юстиции, я не понял, это вы меня сейчас так оскорбили? – впервые за всё время нашего общения произнеся слово «младший», с притворным удивлением вздёрнул я брови. – Или же вы меня таким образом похвалить пытаетесь? Если это второй вариант, то, ей богу, как-то уж слишком неуклюже у вас получилось!

– И то, и другое. Это я с умыслом поощрить тебя так выразился! – слегка набычившись, тяжело вздохнул товарищ Колычев, – Но ты, Корнеев, не особо обольщайся! Если завтра этот урод попробует сыграть назад, я тебе это всё ещё припомню!

– Да успокойтесь же вы, наконец, Владимир Васильевич! – устало отмахнулся я от сомнений следака. – Не сыграет он никуда!

– С чего это ты так уверен? – с тщательно скрываемой надеждой в глазах, усомнился прокурорский.

– Потому что я его не только просчитал, но еще и прочувствовал. Не будет он завтра буксовать. Не должен.

Колычев поморщился.

– Очень уж ты уверен в себе, Корнеев! – укоризненно покачал головой хозяин кабинета, – Ты же пацан еще совсем! Опыта у тебя никакого, а гонор и амбиции такие, будто у тебя лет двадцать выслуги за плечами!

Рассказывать этому товарищу, что выслуги у меня не двадцать лет, а все тридцать пять и даже больше, я посчитал излишним. Мало того, что не поверит, так еще и в дом для психических спровадит. А мне такого счастья точно, не надо!

Он ещё раз потёр лицо ладонью.

– Иди уже, Корнеев! Всё равно от тебя сейчас пользы никакой уже не будет. А я пока посижу, поработаю. Это вам с Игумновым за моей спиной хорошо, а у меня еще другие дела в производстве имеются. И по всем по ним сроки тикают! – произнеся сентенцию о сроках, старший следак горько и как-то по-бабьи, вздохнул.

Я вышел из здания прокуратуры. На улице было сыро, но не слишком прохладно. Я