Тайное остриё рапиры - Александр Васильевич Чернобровкин

Поскольку мы с другом не являемся большими любителями сидра, прикупаю вино. В Руане продается со всей Франции и соседних государств, в том числе испанские и неаполитанские. Я приучил Этьена пить сладкие, разбавленные водой.

По утрам, пока не жарко, занимаемся во дворе в тени фехтованием на шпагах, которые чуть длиннее, чем рапиры, тяжелее раза в полтора-два и клинок сейчас трехгранный. Можно сказать, что это утяжеленная и удлиненная, боевая рапира. Почти весь полк наблюдает за нами, кто из окон, кто выходит во двор, чтобы лучше было видно. Здесь мало развлечений. Начинаем с разминки, делая упражнения, которые кажутся далекими от фехтования. Затем отрабатываем какую-нибудь атаку или защиту, повторяя несколько раз. Дальше идут сложные защиты, комбинированные атаки и второго намерения, когда начинаешь с ложной. Заканчиваем спаррингом. Этьен де Плаке каждый раз проигрывал. У него идея фикс: если победит меня хотя бы раз, значит, достиг вершины фехтования.

Никто из других офицеров, включая майора Бартеля ван дер Ихтегема, не рискует сразиться со мной на учебных шпагах. Предполагаю, что боятся уронить авторитет в глазах подчиненных. Зато мой рейтинг подрос резко. Вдобавок Этьен Плаке проболтался, что я бретёр, что дважды сражался с двумя соперниками одновременно, причем в одном случае это были королевские мушкетеры, которых в обычных полках не любят, но страстно желают присоединиться к ним. Теперь мои советы по владению холодным оружием выслушивают внимательно, а некоторые отрабатывали то, что подглядели во время наших тренировок.

Оноре де Альбер, герцог де Шольн, прибыл в Нормандский полк в конце апреля, за два дня до прибытия комиссии из Парижа, которая проверит боеготовность вверенного ему подразделения, и выделит деньги на содержание в следующие полгода. Остановился у своих друзей в городе. В казармы приехал на карете утром в сопровождении конной свиты и охраны из шести кавалеристов, на содержание которых ему выделяются деньги. Офицеры полка были построены по порядку у входа в штабное крыло: впереди командир роты, за ним лейтенант и ансэнь. Капитан первой стоял у самого крыльца, десятой — дальше всех. Солдаты приняли лошадей у прибывших. Майор Бартель ван дер Ихтегем угодливо открыл дверцу кареты и, когда кампмейстер выбрался из нее, от лица воинов полка поприветствовал.

Проходя вдоль строя офицеров, Оноре де Альбер обратил внимание на меня. Говорят, он из тех, кто помнит в лицо всех своих подчиненных.

— Новый капитан восьмой роты Александр фон Гофман, — представил майор и добавил зачем-то: — Католик, лучший фехтовальщик полка.

— Похвально для такого юного возраста, — произнес герцог де Шольн, не уточнив, относятся его слова к обладанию патентом, вероисповеданию или фехтованию.

Пробыл в здании с полчаса, общаясь только со своим заместителем, после чего умотал вместе со свитой. Мне показалось, что ему по большому счету плевать, как пройдет смотр и вообще на полк — обузу, высасывавшую деньги.

В следующий раз появился вместе с интендантами, прибывшими из Парижа. Их, вместе с писарями, была чертова дюжина. Весь полк при оружии был построен на лугу рядом с казармами. Каждая рота стояла отдельно в четыре шеренги. Интенданты начали с ближней первой. Рядом с ней два слуги поставили складной столик и два табурета. На один за стол сел писарь, на второй — старший интендант, пожилой мужчина с багровым круглым лицом, покрытым по́том, которое он часто вытирал белым кружевным голландским платком стоимостью в полсотни пистолей. Кружевным был и широкий, белый воротник, посеревший от пота у красной шеи, который и вовсе тянул на пару сотен. Я видел старшего интенданта на свадьбе сына Тимоти де Муре, но не был уверен, что и он запомнил меня. Помощники пересчитали солдат в прямом смысле слова по головам, проверили оружие и доложили ему, а он сказал писарю, сколько зафиксировать в ведомости. Возраст, состояние здоровья, владение оружием значения не имели. Главное — количество людей и лошадей у офицеров, на которых будут выделены деньги. К тому времени в каждой роте был почти полный комплект. Большую часть составляли далекие от армии люди, решившие легко подзаработать. После подсчета и записи, первую роту отправили в казарму, причем проследили, чтобы никто не пристроился к соседней, к которой были перенесены стол и табуреты. До моей роты добрались уже порядком утомленные.

Старшего, видимо, предупредили, что встретит в полку меня, поэтому, узнав, не стал садиться, поинтересовался:

— Напомни, кем ты приходишься моему начальнику?

— Его старший сын женат на кузине моей жены, — ответил я.

— Скоро весь Париж будет заселен нашими родственниками и друзьями! — иронично молвил он и спросил: — Сколько у тебя людей?

— Сто шестьдесят восемь, — ответил я.

Лейтенант Хлодвиг де Обри привел меньше, чем обещал. Сказал, что сманили другие, предложившие полтора ливра. Думаю, соврал сукин сын. В следующий раз буду нанимать сам.

Старший интендант, вытерев красный лоб уже мокрым, серым, кружевным платочком, приказал писцу, севшему за столиком:

— Запиши… — он задумался, — … сто девяносто шесть, — и объяснил мне иронично: — Ровно в двести не поверят! — и пошел к девятой роте.

Следом за ним отправились остальные интенданты и писарь после того, как занес в ведомость результат осмотра моей роты, которая пошагала в казарму.

Сопровождавший их на отдалении Бартель ван дер Ихтегем, видимо, удивленный таким быстрым осмотром восьмой роты, остановил меня вопросом:

— Откуда он тебя знает?

— Служит у моего родственника по жене, — сообщил я.

Майор гмыкнул с таким видом, словно я в очередной раз подвел его.

После смотра интенданты убыли в город, где, как мне позже рассказал лейтенант Хлодвиг де Обри, плотно отобедали, а потом и отужинали у друзей кампмейстера Оноре де Альбера. На следующее утро они уплыли на военной галере в Париж, а герцог укатил в карете в Амьен. Наша служба и опасна, и трудна…

21

После смотра все, кто хотел, покинули казармы, договорившись, что будут получать половину жалованья. В восьмой роте остались немногим более сотни человек, которые раз в месяц, а то и реже, заступали в караул у въезда, а все остальное время занимались своими делами, работали в городских мастерских, получая при этом армейский паек и жалованье. Деньги, выделенные на всех остальных, получал я за вычетом их доли, а сэкономленным на пайках приходилось делиться с майором Бартелем ван дер Ихтегемем и казначеем полка. Патент капитана в мирное время оказался очень выгодным вложением капитала. Я прикинул, что за год получу почти тысячу ливров жалованья и полторы тысячи левых. Это доход с небольшого имения.

Этьен де Плаке быстро втянулся в нетрудную службу. Накормлен, напоен, не