Великий Кузнец - 5 - Анри Олл

но не прямо, а начал медленный, методичный осмотр окрестностей пещеры. Мои глаза, привыкшие к полутьме, выискивали на земле знакомые отметины: свой собственный след (неглубокие вмятины от сапог в мягком мху, обломанную ветку) и, что было важнее, следы гоблинсов: множество мелких, широко расставленных отпечатков босых ног с длинными пальцами, смятая трава, местами пятна засохшей, тёмной слизи или крови. Их тропа вела на северо-запад, вглубь леса, и я твёрдо решил держаться от неё подальше, выбрав почти параллельный, но чуть более западный курс.

Каждый мой последующий шаг был аккуратен, я уж не бежал сломя голову. Одежда, пропитанная потом, чужой кровью и грязью, не шуршала: она была слишком грубой для этого. Мой слух был настроен как струна. Я ловил каждый звук: далёкий крик ночной птицы (не изменился ли он?), внезапное затишье в кустах (кто затаился?), скрип дерева (ветер или чей-то вес?). Зрение, усиленное перстнями, выхватывало из полумрака каждый подозрительный силуэт: коряга, принимавшая очертания присевшего гоблина; куст, колышущийся не так, как другие; мерцающее вдалеке пятно света (светлячок? или отражение в чьих-то глазах?). «Клинок Ангбера» (теперь, увы, просто «меч») был не в ножнах. Я нёс его в правой руке, опустив остриё вниз, но так, чтобы в любой момент можно было сделать короткий, резкий выпад или парирование. Рукоять плотно, знакомо и надёжно лежала в ладони. Но в глубине души я молился всем богам, о которых когда-либо слышал (Агн’бъйору, Легилиусу, сёстрам-близнецам Аэросу и Эоле, даже Моранокту — богу тьмы, смерти и ночи), чтобы не пришлось снова обнажать его в бою. Мои резервы, как физические, так и магические/моральные были на исходе.

Каждый шаг уносил меня чуть дальше от зловещей пещеры, от давящего запаха смерти, огромного мёртвого тела тролля и таинственных синих грибов. Впрочем, воздух давно уже заменился свежим, предрассветным ароматом леса, это была лишь мое подобие психосоматики. Тем не менее, вокруг действительно становилось свежее, а вместе с этим и светлело. Сама чащоба начинала потихоньку редеть. Синева ночи отступала, уступая место холодному, пепельно-серому свету, который постепенно теплел, наполняясь золотыми и розовыми отсветами.

С увеличением света я потихоньку ускорял шаг. Осторожность не была забыта, но необходимость быстрее покинуть потенциально опасную зону перевешивала. Главное было миновать район расположения лагеря остроухих и их утренних патрулей.

Когда на востоке над верхушками деревьев вспыхнуло ровное, теплое, золотисто-белое сияние, означающее полноценное наступление утра, я, по моим прикидкам, уже прошёл не меньше версты. Лес вокруг изменился, чаща смешанных пород уже заметно поредела. Вместо тесного переплетения дубов, вязов и хвойных гигантов начали преобладать более светлые берёзовые рощицы и сосновые боры с простором под кронами. Под ногами всё чаще попадался зелёный мох и черника, а не гнилой валежник. И, что было самым важным знаком, следы гоблинсов вскоре окончательно исчезли. Последний мелкий, чёткий отпечаток я видел почти минут десять назад, не меньше. Здесь их не было: здесь пахло только лесом, утренней росой и свободой.

Я пошёл увереннее, почти прямо, лишь иногда огибая особенно крупные деревья или болотистые ложбинки. Через где-то пол часа или час усталость уже накатывала с новой силой. Теперь, когда адреналин почти полностью ушёл, меня гнал вперёд вид знакомых ориентиров: вот вроде тот самый ручей, который петлял северо-западнее хутора и после уходил в лес; вот старая, кривая сосна с обломанной верхушкой, что я также видел вчера вначале нашего путешествия; вот огромный валун, поросший лишайником, который я видел где-то тогда же.

И вот, наконец, лесная стена передо мной расступилась окончательно. Я вышел на широкую, солнечную опушку. Не прямо перед своим забором, как я надеялся, но почти. Оглядевшись, сердце ёкнуло от облегчения: в трёхстах, может, в трёхстах пятидесяти метрах по прямой, за редкой полосой молодого березняка и зарослями иван-чая, алеющего розовыми соцветиями, я увидел знакомые очертания. Низкий забор из заострённых кольев, дощатую крышу моего нового дома, с которой ещё поднимался лёгкий утренний дымок из печной трубы, тёмный прямоугольник открытых ворот в кузницу.

Дом, моё место, безопасность…

«Ох, наша девочка-фелид явно будет недовольна…»

Последнее, недолгое расстояние мои ноги преодолевали с большим трудом. Я опёрся руками на колени, пытаясь перевести дух. Даже пара перстней, подпитывавших выносливость, похоже больше лишь увеличивали её максимальный запас и не могли компенсировать моё тотальное истощение: они лишь не давали мне рухнуть тут же, на лесной опушке. Я выпрямился, сделал глубокий вдох и двинулся вперёд, словно делая последний рывок от последнего подхода, последнего упражнения в тренажерном зале, почти не глядя под ноги, устремив взгляд только на цель.

Тело мое ныло единой, сплошной болью: мышцы горели от непривычного напряжения, суставы скрипели, в висках пульсировала усталость. Последние метры слились в туманное мелькание берёзовых стволов, колючих веток малины и запаха печного дыма. Я уже почти вышел из березняка на расчищенную полосу перед хутором, уже увидел детали: фигуры у дома…

И тут силы окончательно оставили меня. Ноги подкосились, будто у них выбили опору. Мир накренился и поплыл. Я попытался ухватиться за ствол березы, но пальцы скользнули по гладкой коре. Земля стремительно приближалась.

Последнее, что запечатлело моё сознание перед тем, как погрузиться в непроглядную чёрную пустоту, было чёткое, словно вырезанное на утреннем свету, изображение: вполоборота ко мне, замер Сергей — серый волколюд. Его уши были торчком, видимо среагировав на моё появление у опушки. Он первый заметил меня и что-то кричал остальным. Рядом с ним, у порога дома, возле сложенных поленьев, стоял массивный, темно-зелёный силуэт Гракха. И затем, между ними появилась она. Её лицо, в лучах восходящего (пусть и искусственного) солнца, было бледным, а глаза широко раскрытыми. Её губы уже начали складываться в крик моего имени. Девушка сделала первый стремительный шаг в мою сторону. А потом наступила тихая и бездонная темнота.

Глава 16

Новый день

Я проснулся не сразу. Сознание возвращалось долго и мучительно, как сквозь толщу плотного, вязкого сиропа. Сначала я лишь ощутил, что лежу. Не на земле, не на холодном камне, а на чём-то мягком и ровном: постели, моей постели. Это осознание пришло ещё до того, как я открыл глаза, и было настолько всеобъемлюще, настолько драгоценно, что я задержал дыхание, боясь спугнуть иллюзию.

Затем вступили в дело чувства: я ощутил знакомое прикосновение грубой, но чистой льняной простыни под щекой, тепло от одеяла, набитого овечьей шерстью. Тяжёлая дремота, которая цепко держала все мои конечности, приковывая к матрацу, словно свинцовыми гирями. Во рту стоял неприятный, сухой, горьковатый