Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

Я медленно поднялся, подошёл к окну, за которым шумел холодный октябрьский дождь. В груди бушевал первобытный, обжигающий огонь. Я прекрасно понимал, что сейчас совершу несусветную, с точки зрения холодной логики, глупость. Но молодой, бурлящий гормонами организм требовал немедленного действия. И если я не сделаю этого сейчас — просто перестану себя уважать.

Я повернулся от окна, натянув на лицо мягкую, примиряющую улыбку. Дядя Серёжа, решив, что пацан сдулся, расслабился и шагнул мне навстречу.

И в этот миг я взорвался.

Чеховская подготовка сработала на чистых рефлексах мышечной памяти. Шаг вперёд, жёсткий разрыв дистанции. Я перехватил его вытянутую руку, уходя с линии возможного удара, подвернул бедро — и с глухим, тяжёлым грохотом впечатал стокилограммовую тушу майора КГБ спиной в паркет.

Дядя Серёжа и охнуть не успел. Я тут же перешёл на болевой замок, выкручивая его правую руку за спину до сухого треска в суставе. Пяткин взвыл от ослепляющей боли. Я уже занёс ногу для сокрушительного удара ботинком в печень...

Бах!

Мощнейший, выверенный удар в солнечное сплетение мгновенно вышиб из меня воздух. В глазах потемнело, лёгкие будто схлопнулись.

Зорин двигался с невероятной, нечеловеческой для его возраста скоростью. Одним точным ударом он сложил меня пополам, заставив жадно хватать ртом воздух, — и тут же наотмашь толкнул в грудь бешено орущего дядю Серёжу, который уже вскочил и с перекошенным лицом тянулся к кобуре под пиджаком.

— Стоять, Пяткин! — ледяным, громоподобным голосом гаркнул полковник, заслоняя меня собой. — Оружие убрал! Живо!

Я с трудом, со свистом восстановил дыхание, разогнулся — и, морщась, всё-таки улыбнулся прямо в перекошенное лицо майора.

— Тебе, майор, в спортзал бы походить, — выдавил я хрипло. — Расслабился ты. Мягкий стал.

— Я тебя... — Пяткин дёрнулся, но тяжёлая рука Зорина уперлась ему в грудь.

— Вместо спортзала, — спокойно продолжил полковник, не повышая голоса, но так, что в кабинете будто похолодало, — я тебя, Пяткин, отправлю в другое место. Сдашь капитану Сазоновой дело Пахомова. И на моё имя — рапорт о переводе. В другое отделение. И не в этом городе.

Дядя Серёжа задохнулся от возмущения, побагровел:

— Илья Игоревич! Да он же первый...

— Не в первый раз закрываю глаза на твои промахи, — холодно отрезал Зорин. — И этот слух про зону — твоя работа, я навёл справки. Испоганил мальчишке жизнь от лени и злости. А сейчас ты и вовсе зарвался. — Он медленно повернулся ко мне, и палец его уперся в мою сторону. — А ты, студент, заруби на носу. Ещё раз поднимешь руку на офицера при исполнении — поедешь не в спецшколу, а лес валить за Полярный круг. И никакие озарения тебя оттуда не вытащат. Понял меня?

— Понял, — спокойно ответил я, опускаясь обратно на стул.

И, несмотря на ноющую боль под рёбрами и трезвое понимание, что только что сглупил по-крупному, — улыбнулся.

Господи, как же я успел соскучиться по этому чувству. Совершенно неприличному, недостойному взрослого человека, постыдному — но такому сладкому. По тому простому, первобытному удовлетворению, когда наконец-то от души заезжаешь гадине в репу. Чехов выбил из меня страх, выбил спесь, но вот эту тёмную, звериную радость — не выбил. Она по-прежнему сидела во мне. И, кажется, никуда уходить не собиралась.

Итак, даже не обращая внимания на выходящего, ссутулившегося майора, Зорин продолжил, будто ничего и не случилось:

— Нефть.

Одно слово. Он произнёс его негромко, разглядывая меня поверх стакана с остывшим чаем, и в этом коротком слове было больше веса, чем во всех угрозах Пяткина. Полковник не давил, не нависал. Он просто смотрел — спокойно, цепко, как смотрит шахматист на доску, — и ждал.

Я мысленно усмехнулся. Вот он, настоящий хищник. Пяткин — мелкая шавка, кусает от обиды. А этот вцепился в единственное, что ему по-настоящему нужно, и не отпустит.

— Нефть, — повторил я. — Что конкретно вас интересует, Илья Игоревич?

— Всё, — просто ответил он. — Куда она пойдёт. Когда. И главное — когда страна снова увидит большие деньги.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тут можно было осторожно приоткрыть карты — ровно настолько, чтобы показать ценность, но не выдать источник.

— К сорока долларам за баррель она уже не вернётся, — наконец сказал я. — Во всяком случае, надолго — нет. Те жирные времена кончились. Дальше будет пила.

— Пила? — Зорин чуть приподнял бровь.

— Вверх-вниз, вверх-вниз. Как золото. — Я качнул рукой в воздухе, рисуя зубцы. — Подскочит — обвалится, снова подскочит — снова осядет. Никакого устойчивого роста. Просто болтанка на дне.

Полковник медленно поставил стакан на газеты.

— Допустим. А подскоки эти — от чего?

— От страха, — спокойно ответил я. — Любой короткий конфликт где-нибудь в Персидском заливе, любая заварушка у нефтяных вышек — и цена дёрнется вверх. Рынок паникует, все боятся, что перекроют поставки. Но... — я сделал паузу, — ненадолго. Подскочит и тут же сползёт обратно.

— Почему ненадолго? — Зорин подался чуть вперёд. Его это по-настоящему цепляло.

— Потому что нефти сейчас в мире — залейся. Эмираты, саудиты — они открыли кран на полную. У них этого добра под песком на сто лет вперёд, выкачать не успеют. Предложение огромное. А вот серьёзного потребителя, который выпил бы все эти излишки, пока нет. Запад своё уже взял, экономит, переходит на экономичные движки после семидесятых. Так что сколько ни пугай рынок войнами — на дне всё равно болото. Цену держит не страх, а тот, кто реально готов это всё купить и сжечь. А его пока нет.

Я замолчал.

А вот дальше говорить не стоило.

Потому что дальше я знал то, чего им знать было не нужно. Что по-настоящему, всерьёз и надолго нефть поползёт вверх только году к две тысячи четвёртому. И поднимет её не Запад, не война, не ОПЕК. Поднимет новый, ещё дремлющий гигант — Китай, который к тому времени проснётся, разгонит свои заводы на полную и начнёт жрать сырьё всего мира, как ненасытная топка. Вот тогда цена и рванёт к небесам.

Но до этого было восемнадцать долгих лет. И Советского Союза к тому моменту уже не