Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

не смогу забыть, что меня предали. А меня предали — пусть не со зла, пусть под давлением, пусть от усталости и страха, но предали. Не дождались. Поверили чужой брехне быстрее, чем мне. А она — она каждый раз будет вздрагивать и замыкаться, натыкаясь на мои тайны, на моё вечное «не могу сказать», на этого странного, взрослого, чужого человека внутри знакомого мальчишки.

Та Лена — школьная, светлая, с хрустальными замками в голове — осталась в прошлом. И тот мальчишка, что любил её до Енисея, до КГБ, до Чехова, — тоже остался там. Их больше нет. Ни её, ни его.

А есть новый Игорь Пахомов. Который решил идти дальше. Вперёд. Даже если больно. Даже если эта рана не затянется никогда.

— Прощай, Лена, — тихо сказал я. — Живи. Просто живи. У тебя получится.

Она не ответила. Только смотрела — долго, мокро блестящими глазами, — а потом резко отвернулась и пошла обратно к подъезду, где в тёмном проёме всё ещё маячил преданный, обречённый силуэт Аслана.

Я отвернулся первым. Так было легче.

Марина молча взяла меня за руку и повела к машине.

Она не сказала ни слова. Ни тогда, у подъезда, ни когда мы сели в её белую «шестёрку». Просто резко повернула ключ, и движок взревел. Машину она вела на повышенной, злой скорости — стиснув зубы, вцепившись тонкими пальцами в руль так, что побелели костяшки. Фонари неслись мимо размытыми жёлтыми полосами, ночной Хабаровск летел навстречу и проваливался назад. Она молчала, и в этом молчании было всё разом: ревность, страх, что я останусь там, у того подъезда, в том прошлом, — и яростное, упрямое желание вырвать меня оттуда, забрать себе, целиком.

Я тоже молчал. Мне нечего было сказать. Да и не нужно.

В её квартире было темно и тихо. Мать, видимо, ещё не вернулась.

Марина закрыла за нами дверь, прислонилась к ней спиной на секунду — а потом повернулась ко мне. В полумраке прихожей её глаза горели тем самым тёмным, отчаянным огнём.

И она не стала ничего говорить.

Просто шагнула ко мне вплотную, рванула молнию моей куртки, стянула её с плеч и отшвырнула на пол. Её руки, обычно такие осторожные, сейчас были жадными, требовательными, почти злыми. Она целовала меня так, будто хотела стереть с моих губ память о другой, выжечь дотла всё, что осталось там, у чужого подъезда. Будто доказывала — мне, себе, всему миру, — что я здесь. С ней. Только с ней.

И я не сопротивлялся.

Я позволил ей снять с меня всё — рубашку, память, тяжесть этого вечера, ноющую рану, которая ещё пульсировала где-то под рёбрами. Позволил утащить себя в тёмную спальню, в её тепло, в её отчаянную, ревнивую нежность. Она брала свое жадно, исступленно, без слов — и в этой её ярости было больше любви, чем во всех клятвах на свете.

А я отдавался этому без остатка. Потому что это было настоящее. Живое. Здесь и сейчас.

И где-то в этом тёмном, горячем, спасительном водовороте старая рана наконец затихла. Не зажила — нет. Но затихла. Уснула.

Этого пока было достаточно.

Глава 8 Серые будни

Хабаровский октябрь безжалостно сорвал с деревьев остатки золотой листвы, накрыв город серым, пронизывающим туманом с Амура. По утрам лужи схватывались хрупким ледком, воздух остро пах прелой листвой, и народ уже переоделся в куртки и тёплые сапоги.

В институте началась настоящая учёба. И, честно говоря, это был ежедневный, изнурительный экзамен на прочность для моей потрёпанной психики.

Приходилось буквально за шкирку держать собственные рефлексы и заново знакомиться с группой. Однокурсники приехали с обязательной сентябрьской «картошки» уже сплочёнными, спевшимися под дешёвый портвейн у костров, пережившими свои первые студенческие романы. Я для них с самого начала был чужаком, белой вороной. Но хуже всего было другое: по коридорам вуза уже вовсю гулял сочный, развесистый слух — дескать, первокурсник Пахомов не поехал в колхоз неспроста, а потому что крутит роман с дочкой самого декана. Сплетники, как водится, всё переврали, доведя наши отношения чуть ли не до свадьбы, но сути это не меняло.

Группа мгновенно раскололась на два лагеря.

Первые — карьеристы и приспособленцы всех мастей — лезли без мыла в душу, заискивающе заглядывали в глаза, наперебой предлагали дружбу, надеясь через меня выслужить лояльность начальства. Вторые — гордые комсомольские идеалисты и завистники — демонстративно морщили носы при моём появлении и шептались по углам про «блатного мажора».

Я смотрел на эту мышиную возню с высоты прожитых лет и мысленно посмеивался. Мне с ними детей не крестить. Пусть развлекаются.

Проблемы начались, когда пошло стандартное студенческое «деление слонов» — раздача общественных ролей. На первой же неделе на меня нагло попытались спихнуть старосту группы. Мотивация у активистов была железная и циничная:

— Пахомов, ну ты же у нас ближе всех к начальству! Тебе в деканат двери ногой открывать. Вот и отдувайся за всю группу перед деканом.

Отбрехался я от этого сомнительного счастья в — сославшись на тяжёлое прошлое, расшатанное здоровье и необходимость регулярных медицинских процедур. Тратить драгоценное время на казённые собрания, учёт посещаемости и сбор комсомольских взносов я не собирался. У меня были дела поважнее.

Марина.

Её на пятом курсе взяли в оборот по-взрослому. Началась тяжёлая клиническая практика — палаты, перевязочные, ассистирование на многочасовых операциях, ночные дежурства. Она возвращалась бледная, с тёмными кругами под глазами и дрожащими от усталости пальцами. И в эти моменты в ней просыпалась какая-то дикая, лихорадочная потребность во мне. Она молча, жадно тянула меня в постель, словно пыталась выжать из моего молодого, сильного тела всю жизненную энергию — заглушить въевшийся запах больничного эфира и хлорки.

А после, накинув на плечи шёлковый халат, сидела до глубокой ночи за письменным столом, обложившись неподъёмными справочниками по хирургии.

Я устраивался рядом, на зелёном ковролине, лениво листал учебники и в который раз пытался понять: на кой, спрашивается, чёрт мне, трижды битому жизнью, зубрить Историю КПСС?

Это был чистый, незамутнённый маразм. Я тратил часы на заучивание докладов генерального секретаря и решений двадцать седьмого съезда — точно зная, что ровно через пять лет, в девяносто первом, эта великая партия будет запрещена, её архивы опечатаны, а идеология выброшена на свалку истории. Но зубрить приходилось. Как и химию, гистологию, латынь и бесконечную анатомию с её буграми и щелями на человеческих костях. И вот в одно из таких