Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

В себя я приходил долго и тяжело. Сознание возвращалось короткими рваными вспышками: я то ненадолго выныривал из темноты, чувствуя, как ломит всё тело, то снова уплывал в мутное забытьё. Организм с трудом справлялся с отравлением. Меня то знобило так, что зубы выбивали дробь, то бросало в липкий душный жар, от которого простыня становилась мокрой насквозь.

Но отчётливее всего среди этого бреда стоял перед глазами злой, жгучий взгляд Лены. И её фраза про Лисёнка, въевшаяся намертво.

Твою мать. Каким же я был идиотом.

Поехал прокатиться. Один. Без охраны, без подстраховки, без единого надёжного человека рядом. Ностальгия его, видите ли, замучила, романтики захотелось. Прошёл московские разборки, играл на миллионы и уцелел — а срезался на элементарной глупости.

И ладно бы я один.

А если бы я действительно остался там — на амурском берегу или в этой лодке? Что было бы с Алисой?

От этой мысли меня прошиб холодный пот.

Без средств она бы, конечно, не осталась. На этот счёт всё было продумано давно, застраховано и грамотно оформлено через офшоры и доверенных людей. Ей и её детям хватило бы с лихвой.

Только дело же не в деньгах.

Вот так, глупо, на ровном месте, потерять сначала мать, а потом и отца. Она осталась бы совсем одна — с бабушкой и Серёгой. И всю жизнь знала бы, что отец умер, потому что поехал развеяться.

Где-то на этом месте бред и тряска наконец отступили, и я провалился в глубокий ровный сон.

Утром — не помню уже, какого именно дня — сквозь плотную пелену я услышал, как тихо открылась дверь и в палату вошли с обходом.

— Вот этот, Марина Николаевна. Тяжёлое пищевое отравление, поступил без сознания, вторые сутки на капельницах. — Голос был чёткий, женский, молодой. — Данные пациента пока не установлены, документов при нём не было. Друг, который его привёз, лежит в соседней палате.

— Да бичи какие-то, — брезгливо перебил мужской голос. — Нажрались водки да заели просроченными консервами.

— Нет, друг — рабочий с судостроительного, живёт в Южном, — возразила первая. — А кто сам пациент, мы пока не выяснили.

— Да говорю вам, бичи.

— Успокойтесь, Василий Григорьевич. — Голос был негромкий, но такой, что мужик осёкся. — Не имеет никакого значения, кто они. Мы лечим всех.

— Всех, да не всех! Эти китайскую водку хлещут и тухлятину ворованную жрут, а из-за них нормальным людям мест не хватает!

— Василий Григорьевич. Выйдите, пожалуйста, и остыньте. — Пауза. — Мало того что от вас самого перегаром несёт, так вы ещё и ярлыки развешиваете.

Я лежал с закрытыми глазами и старался даже не дышать.

Потому что этот голос — спокойный, твёрдый, с чуть заметной хрипотцой на низких нотах — я узнал бы из тысячи. Одиннадцать лет прошло.

Марина Николаевна.

Я медленно открыл глаза, и наши взгляды встретились.

Странная всё-таки штука генетика. Один в тридцать выглядит так, будто из него выжали все соки и ему под полтинник. А из другого хоть до старости лезет щенок.

Я смотрел на Марину и считал в уме. Сколько ей сейчас? Тридцать один. А дашь двадцать три, не больше. Накрахмаленный белый халат, собранные волосы, строгий дежурно-врачебный взгляд. Весь положенный медицинский официоз при ней.

А глаза те же. Как была девчонкой, так и осталась.

Встретившись со мной взглядом, она остановилась. На короткое мгновение её глаза распахнулись, в них мелькнуло узнавание — и тут же губы тронула тонкая, горькая усмешка.

— Записывайте данные больного, — произнесла она медленно, не отрывая от меня взгляда. — Пахомов Игорь Валерьевич, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Проживает в городе Москве.

Медсестра за её спиной торопливо застрочила в карте.

Марина чуть прищурилась.

— Я ведь ничего не путаю, Игорь Валерьевич? Или вы уже вернулись в Хабаровск насовсем?

Она выдержала паузу и неспешно оглядела меня с ног до головы, отмечая каждую деталь — руки, лицо, часы на тумбочке.

— Да и нет на бича, пожалуй, не похож. Вполне здоров, ухожен и даже спортивен. Ну, как дела? Привет из прошлого.

— Всё хорошо, Марина Николаевна, — прохрипел я сухими губами, стараясь выдержать её взгляд. — Вот... решил вас навестить. Прошу прощения за вид.

— Вид у вас вполне сносный — Сарказм был лёгкий, но за ним отчётливо тянулось что-то другое. — Ничего, выздоравливаете. Организм крепкий.

Она повернулась к медсестре и произнесла всё тем же ровным рабочим тоном:

— Больного переведите в одиночную палату. И там же поставьте капельницу.

Медсестра удивлённо подняла на неё глаза — видимо, одиночные палаты тут кому попало не раздавали, — но спорить не стала и коротко кивнула.

А Марина ещё раз посмотрела на меня. Долго, внимательно, без всякой улыбки.

Потом развернулась и вышла.

Через час меня перевели в отдельную палату. После общего отделения условия казались курортными: свежее бельё, никелированная кровать с нормальным матрасом, тумбочка, электрочайник и — главное достояние местной роскоши — цветной телевизор на кронштейне под потолком.

Трясти перестало, осталась только дикая слабость в мышцах и сушняк. Я кое-как улёгся на подушках, взял пульт и включил телевизор.

Шёл дневной эфир, какая-то экономическая программа. В студии, в безупречном тёмно-синем костюме и белоснежной рубашке, сидел солидный мужчина — представитель одного из крупных московских банков, эксперт, консультант при правительстве. Лицо у него выражало такую железобетонную уверенность в завтрашнем дне, что неискушённому человеку сразу хотелось пойти и обнять его.

— ...И в последние недели мы наблюдаем в прессе, я бы сказал, нездоровое нагнетание, — говорил он ровным бархатным баритоном. — Отдельные издания тиражируют слухи о неизбежном обвале и катастрофической девальвации. Я ответственно заявляю: фундаментальных оснований для подобных сценариев мы не видим.

Ведущий в тонких очках кивнул:

— Но согласитесь, Виктор Аркадьевич, повод для беспокойства у людей есть. В обменниках Москвы, Петербурга и в регионах очереди. Люди снимают рублёвые вклады. Ставки на межбанке ушли в небо, доходность по ГКО перевалила за сто процентов годовых, а в отдельные дни бумаги торговались и под полтораста. Разве это не признак глубочайшего кризиса?

— Проблема не в экономике, Анатолий. Проблема в психологии и в элементарной финансовой неграмотности. — Банкир мягко развёл руками с золотыми запонками. — Что такое ГКО? Это обязательства государства, обеспеченные всем, чем государство располагает. И правительство, и Центральный банк неоднократно подтверждали: по своим обязательствам страна отвечает всегда.