Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Я расстегнул больничную рубаху и закатал штанины. Марина придвинула стул, достала из кармана халата фонарик и молоточек.

— Смотри мне прямо в глаза. За светом следи, головой не крути.

Она наклонилась близко. Расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких сантиметров, и я невольно затаил дыхание.

Вблизи было видно каждую мелочь: тонкую сетку веснушек у переносицы, светлый пушок на щеке, как подрагивают тёмные ресницы. И пахло от неё не только больничным антисептиком. Под ним держался тот самый запах — яблочное мыло, лёгкие духи, свежесть, — который я помнил с восемьдесят шестого года.

— Двоится сейчас? — спросила она, водя фонариком.

— Нет.

— Глотать больно? Голос не сел? Сухо во рту?

— Сухо. Но это, наверное, от капельниц.

— Разберёмся.

Она взяла меня за подбородок, поворачивая голову, потом стала проверять рефлексы. Пальцы были прохладные, сухие и очень аккуратные. Постучала молоточком под коленом — нога слабо дёрнулась. Локти, затем рукояткой по стопе.

— Рефлексы вялые, но всё на месте, — тихо сказала она, чуть нахмурившись. — Слабость от обезвоживания и потери солей. Ботулизма нет, можно выдохнуть. Через неделю будешь как новый.

И снова наклонилась к самому лицу, чтобы посмотреть зрачки вблизи. Её дыхание коснулось моей щеки.

Я смотрел на неё и в груди поднималось тепло.

Ничего не прошло. Ничего.

Всё то, что я одиннадцать лет считал похороненным, погребённым под деньгами, разъездами, смертями и целой другой жизнью, лежало внутри нетронутым. Просто ждало.

И в ту же секунду в голове полыхнул злой, пристальный взгляд Лены. И её фраза прот Лисенка.

Я отстранился от её рук и отвернулся к окну. Сердце колотилось так, что было слышно, наверное, и ей.

Потому что то, что я сейчас почувствовал, было предательством.

Марина замерла с молоточком в руке.

В палате повисла тишина.

-Что случилось ?-подняла она брови

-Ничего,голова закружилась- соврал я

— Хорошо , тогла я закончила, — сказала она и убрала молоточек в карман.

Я потянулся за рубашкой. Она поправила халат и села.

— Игорь, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вас привезли в старой, грязной одежде, от обоих разило. Отравление явное, рыба или консервы. — Она помолчала. — Может, это и не моё дело. Но ты совсем не похож на человека, который так живёт. Стрижка, кожа, зубы, мышцы. На тебя посмотреть — хоть на плакат.

— И?

— А у твоего друга истощение и тяжёлый авитаминоз. — Она говорила ровно, по-врачебному. — Печень посажена. Дёсны кровят, кожа шелушится, ногти слоятся. Я такое сейчас каждый день вижу, привыкла уже. Он тебя вытащил, довёз, дотащил на себе — и потерял сознание в приёмном покое. У него организм на пределе, понимаешь?

Я молчал и смотрел в пол.

Что я мог ей сказать?

Что я приехал из Москвы, где спортзал, нормальная еда и врачи по звонку? Что мой организм — это просто вопрос денег, и больше ничего?

А Вовка остался здесь.

Его завод стоит с зимы. Не работает — стоит. Зарплату не платят с февраля, а последние два раза выдали продукцией: сначала кастрюлями, потом насосами. И мужики торговали этими кастрюлями на рынке сами, стоя рядом с бабками, продающими укроп.

Уволиться он не может. Не потому, что держится за место, — идти некуда, в городе везде то же самое. А пока числишься, есть надежда, что долг всё-таки отдадут. Отдадут ведь когда-нибудь? Вот на этом «когда-нибудь» полстраны и просидело три года.

Живут они с женой её зарплатой из поликлиники, которую тоже задерживают, огородом да тёщиными курами. Мясо по праздникам. Фрукты по праздникам. Овощи свои, картошка своя, соленья свои. Витамины? Аптека сейчас дороже мяса, кто их покупает.

И водка. Куда без неё. Пьют не от радости — пьют, потому что вечером надо чем-то заглушить мысль, что завтра будет ровно то же самое.

Вот и вся арифметика. Мужику двадцать девять лет, а печень как у пятидесятилетнего, дёсны кровят и волосы лезут.

Он мне жизнь спас. Дотащил на себе, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось.

— Он рабочий, — сказал я наконец. — Мой одноклассник. Завод стоит, зарплату не платят с зимы.

Марина кивнула — без всякого удивления. Она это слышала по десять раз на дню.

— Понятно. Я так и подумала.

Пауза.

— Значит, ты не с завода.

— Нет, — я покачал головой.

Марина помешкала, поправила краешек халата и, не поднимая глаз, сказала:

— Когда ты лежал в бреду, ты всё время звал какую-то Алису. Ты извини, я не лезу не всвоё дело. Просто девочки на посту слышали и мне сказали. Мы ведь про тебя вообще ничего не знали.

Я смотрел на неё, и внутри поднималась тёплая, грустная волна.

Эх, Маринка.

Ей отчаянно хотелось узнать про меня всё, и я прекрасно её понимал. Первая любовь никуда не исчезает, сколько бы лет ни прошло. Её можно завалить сверху временем, деньгами, чужими судьбами, взрослыми проблемами — она всё равно лежит там, внизу, целая и не выцветшая.

Рассказывать ей всё я не хотел.

А врать не хотел тем более. Не ей.

— Алиса — моя дочь, — сказал я. — Ей девять.

Марина кивнула. Медленно, чуть заметно.

— Красивое имя.

— Она сейчас у бабушки.

Пауза. Марина смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и я видел, что она собирается с духом. Вопрос этот она держала в себе, наверное, с самого утреннего обхода.

— А мать?

Ну вот. Приехали.

— Её больше нет, — сказал я. — Три года назад погибла.

Марина не шевельнулась.

— Это Лена, — произнесла она. Не вопросом. Утверждением.

— Лена.

В палате стало очень тихо. Где-то в коридоре загремела тележка, простучали каблуки, хлопнула дверь — и снова тишина.

Мы оба молчали, и оба молчали об одном и том же.

— Откуда ты...

— Она сама пришла ко мне. — Марина по-прежнему смотрела на свои руки. — Тогда, одиннадцать лет назад. Нашла меня в институте, дождалась после занятий. Мы вышли на крыльцо, и она спросила прямо: между вами всё кончено или нет.

— И что ты?

— А что я. — Она пожала плечами. — Я сказала: да, всё.

Я хорошо помнил тот февраль. Помнил, как сам решил, что так будет правильнее для всех, и