Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Каналы готовы, конвертируем за сутки.

— И третье...

— Стоп! — перебил Пётр Васильевич, и в трубке грохнуло так, будто он ладонью по столу. — Мать вашу, вы там совсем охренели? Бабки они считают. А о людях вы подумали? Там сто пятьдесят человек работает. Их же выкинут как котят на улицу!

Я чуть не выронил трубку.

И ведь прав старик. Кругом прав.

Мы тут два часа выстраиваем изящнейшую комбинацию, считаем курсы и транши, а про людей не вспомнили ни разу. Ни я, ни Аркадий.

— Петя, ну мы же не можем всё время их тащить, — попробовал возразить Аркадий. — Это не благотворительность, это бизнес.

— Можем и будем! — рявкнул полковник. — Аркаша, ты бога побойся. В гробу карманов нет.

В трубке повисла тишина.

Я вспомнил Вовку. Как он торговал своими кастрюлями на рынке, стоя рядом с бабками, продающими укроп. И как рухнул в приёмном покое, дотащив меня на себе.

Он ведь тоже с завода. Такого же точно.

— Стоп, — сказал я. — Погодите оба. Пётр Васильевич прав.

— Ну наконец-то.

— И у меня есть идея.

— Слушаю. — Полковник помолчал. — Только учти, Игорь: если это опять ваши серые комбинации...

— Нет. Всё абсолютно нормально и абсолютно законно. — Я поднялся с кровати. — Смотрите. После дефолта квартиры вырастут в цене. В рублях вырастут. А в долларах — рухнут. Однокомнатная в Подмосковье будет стоить тысяч десять долларов. Может, и меньше.

— И что?

— А то, что мы их скупаем. И раздаём работягам завода. Тем, кто уйдёт оттуда вместе с нами и не останется под этими варягами.

В трубке стало тихо.

А потом кто-то захрюкал. Через секунду это перешло в откровенный хохот, а ещё через пару — в гогот в две глотки.

— Вы чего ржёте? — не понял я.

— Ой, не могу... — всхлипывал Аркадий. — Ох, уморил, Игорёк. Уморил.

— Да что смешного-то? Объясните.

— Да ты им шах и мат поставил, вот что! — выдавил Аркадий, отдышавшись. — Ты понимаешь, что придумал? Работяги же оттуда в пять минут уволятся! Все до одного!

Я замер с трубкой в руке.

Вот об этом я, честно говоря, не подумал.

А ведь верно. Они купят завод — дорого, в долларах, с валютными долгами. Придут принимать хозяйство и обнаружат пустые цеха. Все сто пятьдесят человек уйдут, потому что квартиры дали мы, а не они.

Оборудование без рук — это металлолом. Стены без людей — это стены.

— Так, — сказал Пётр Васильевич, отсмеявшись. — А вот теперь мне ваша комбинация нравится. Теперь я в деле.

— Пётр Васильевич, — уточнил я, — я это, вообще-то, не ради комбинации предложил.

— Знаю, — спокойно ответил полковник. — Потому и нравится.

Телефон разорвал тишину номера утром.

Меня с рассвета снова колотило мелкой дрожью — отрава не отпускала, цеплялась за нервы. Я полночи крутился на кровати, сбивая простыни, и смотрел в потолок.

Все мысли сводились к одному: убраться из Хабаровска. Заказать билет, сесть в самолёт.

К Лисёнку.

Я соскучился по ней до тупой физической боли под рёбрами. Та ночь на амурском берегу что-то во мне перевернула. До неё я мог сколько угодно морочить себе голову бизнесом, разборками, старыми обидами. Теперь осталось одно: доехать, увидеть, обнять.

Я снял трубку на втором звонке.

— Алло.

— Игорь...

Голос Марины. Ровный, тщательно ровный — так говорят люди, которые очень испуганы и очень стараются этого не показать.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и в груди остался липкий холод.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? Прямо сейчас.

— Что с Вовкой?

— Плохо. — Она перевела дыхание. — Острая печёночная недостаточность. Токсины добили печень, она встаёт. А если встанет печень, дальше по цепочке пойдут почки, лёгкие. Всё сразу.

Я стиснул трубку.

— У вас что, нет гемодиализа? Плазмафереза? Хоть чего-нибудь?

— Аппарат есть. — И вот тут ровность наконец сорвалась. — Он не работает. Фильтров нет, расходников нет с июня. Нам нечем чистить ему кровь, понимаешь? Нечем.

Пауза.

— Игорь, без очистки он не доживёт до завтра.

Связь оборвалась. То ли линия, то ли я сам бросил трубку — не помню.

Дрожь исчезла. Слабость, головная боль, ломота — всё выжгло в одну секунду.

Вовка вытащил меня из реки. Полночи держал на себе, гнал по чёрной воде в темноте и рухнул в приёмном покое, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось. Мужик, у которого завод стоит с зимы и который питается тем, что вырастет на огороде.

И теперь он умирал в трёх километрах от меня.

Не от болезни. От того, что в краевой больнице второй месяц нет расходников на аппарат.

Я скатился по лестнице гостиницы и запрыгнул в джип.

По городу шёл жёстко: срезал углы, вылетал на встречку, сгонял сигналом троллейбусы, проскакивал перекрёстки на красный. Машину швыряло на колдобинах. Где-то сзади заорал милицейский свисток, и мне было на него наплевать.

Только одна мысль стучала в такт с сердцем: если он умрёт, я себе этого не прощу. Никогда.

На территорию больничного городка я влетел, не сбрасывая. Затормозил у самого крыльца. Парковаться не стал — бросил машину наискось перед входом.

Плечом вышиб тяжёлую дверь.

Третий этаж. Двустворчатые двери, табличка: «Реанимационное отделение. Вход строго воспрещён».

Из дежурки наперерез выскочили двое — пожилой санитар и молоденький врач.

— Мужчина, сюда нельзя! Здесь реанимация!

— Уйди, — сказал я.

Что-то в моём лице остановило их вернее любых слов. Санитар отступил на шаг.

— Игорь!

Резкий, повелительный окрик в конце коридора.

Марина шла ко мне быстро, на ходу запахивая халат.

— Туда правда нельзя. — Она заглянула мне в глаза и заговорила быстро, негромко. — Он в боксе. Ты с улицы, занесёшь инфекцию — и тогда он не выкарабкается точно. Я ждала тебя здесь.

Она перевела дыхание.

— Ты же из Москвы. У тебя ведь есть возможности. Лекарства, реагенты — хоть что-нибудь?

Купить в этом городе то, чего в нём нет, я не мог. Ни за какие деньги: фильтров нет во всём крае, их не будет и завтра. Значит, нужны не деньги. Нужен человек, который одним звонком поднимет систему.

— Прямая связь с Москвой в здании есть?

— У заведующего. Его сейчас нет, но дубликат ключей