Погоня за судьбой - Ди

нежностью. Они дрожали — не от страха, а от чудовищного, выворачивающего наизнанку желания. Желания тишины. И процесс перехода в неё — пусть меня вырвет лёгкими через рот, а умру я не от холода или удушья, а от того, что вся жидкость в теле вскипит в вакууме — уже почти не пугал.

Шумящая бордовая пустота внутри меня, казалось, уже сочилась наружу сквозь кожу. Числа… числа больше не помогали — они сбежали, покинули меня. Как Марк. Как Рамон. Как все. Остались лишь глаза, горящие ненавистью в темноте. И оставался только один способ скрыться от этих глаз…

Я глубоко вдохнула и с силой дёрнула рукоятку вниз…

Грохот. Не просто звук — ударная волна, от которой заложило уши. Сердце взорвалось о стальной пол, и осколки керамики бело-красными брызгами разлетелись по грузовому отсеку. Я не дышала, вцепившись в рукоять и потеряв счёт времени…

Спустя бесконечность сбоку приблизились чьи-то быстрые шаги. Хрустнула битая керамика под ботинками, и на моё плечо легла рука. Встряхнула меня и развернула — рядом стояла Софи.

— Лиза, ты чего? Ты вообще в своём уме?! — вскричала она. — Ты хотела открыть шлюз? Хотела выброситься в космос?!

— Он не открылся, — глухо выдавила я из себя. — Наверное, какая-то блокировка…

Я не узнала свой безжизненный голос — он был чужим и звучал откуда-то издалека. Софи смотрела на меня круглыми мокрыми глазами, губы её дрожали. Ни говоря ни слова, она обхватила меня руками и прижала к себе. Приятный аромат ухоженных каштановых волос с яркими разноцветными прядями перебивал царившую в этом месте какофонию запахов металла, машинной смазки и неизвестно чего ещё.

А я не сопротивлялась. Тело, закованное в лёд отчаяния, сперва восприняло это тепло как ожог, потом — как шок. Мышцы свело судорогой, которую не могли погасить даже мехапротезы… а потом лёд треснул — и сквозь щели хлынула такая немыслимая, животная потребность в этом тепле, что я едва не вскрикнула. Эти объятия хотя бы на время отвоёвывали крошечный кусочек пространства у холодной пустоты по ту сторону обшивки корабля.

Мы стояли без движения в полутьме грузового отсека, и Софи крепко держала меня и прижимала к себе, всхлипывая и боясь отпустить, словно, ослабь она хватку, меня тут же засосёт в вечное, чёрное ничто.

Наконец она взяла меня за плечи и тихо сказала:

— Пойдём, тебе нужно поспать.

— Я не могу, они преследуют меня, — попыталась я возразить, тупо уставившись на то, как Софи возвращает на место ручку аварийного открытия шлюза.

— Тогда просто пошли отсюда…

По совершенно пустым коридорам спящего корабля мы добрались до моей каюты. По земному времени была глубокая ночь; «Фидес» же находился в царстве ночи вечной, космической. Софи помогла мне раздеться, бережно уложила в кровать, накрыла одеялом и присела рядом. Отвернувшись к стене, я лежала с открытыми глазами и чувствовала, как она сидит около меня в напряжённом ожидании.

— Я не буду спать, — упрямо сказала я. — Иначе опять увижу эти глаза…

— Ты не можешь не спать вечно. Когда-то уснуть всё равно придётся, — проговорила она. — Просто не замечай их. Так со всеми нашими страхами и кошмарами — если их не подкармливать, они тают.

— Не замечать? — Я горько усмехнулась. — Эти глаза — моё прошлое, Софи. Это часть меня. Это я. Как ты предлагаешь не замечать саму себя? Прошлое преследует всех…

— Ты будешь не одна, я буду рядом с тобой, — пролепетала она, легонько проводя рукой по моим волосам. — Когда нас будет двое, оно не причинит тебе вреда…

Порываясь нагрубить в ответ, я раздражённо закатила усталые глаза, но ничего не ответила — почему-то я опасалась ранить её искренние чувства. Она скинула с себя обувь и улеглась рядом, ласково поглаживая меня по макушке. Я ощущала её тёплое дыхание на шее, оно успокаивало и дарило какое-то неожиданное облегчение. Вокруг было почти беззвучно — лишь её мерное сопение нарушало тишину, а неспешные движения ладони по волосам, словно периной окутывали воспалённое сознание.

Я вдруг вспомнила мамины нежные руки в те моменты, когда она сидела возле меня в ожидании, пока я усну. Я была маленькой и, устроившись в своей кровати, звала родителей. Я боялась, что ко мне придут кошмары, поэтому мама заходила в комнату, садилась на постель рядом со мной и тихим голосом рассказывала сказку, пока меня окутывала дрёма. И гладила меня по голове. Гладила и гладила… Лишь со временем я научилась спокойно засыпать в одиночестве…

Это было бесконечно давно… и даже не со мной. С той девочкой, которую звали Лиза Волкова и которая верила, что мамин голос может отогнать любых монстров. Та девочка умерла на Кенгено, ну а кошмары пришли уже не за ней, а за мной. И теперь, под рукой Софи, я была готова впустить их внутрь — потому что бороться больше не было сил.

Мой разум отчаянно, из последних сил цеплялся за действительность, но отяжелевшие веки предательски опускались, и наконец сопротивление рухнуло. Я не уснула — я сдалась…

* * *

… Тьма была не снаружи — она была внутри. Я была внутри тьмы, и тьма была мной. А затем перед взором — не глаз, а чего-то иного — заколыхалась синеватая размытая пелена, и я ощутила перед собой толстое неприступное стекло, за которым маячили расплывчатые тени. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами, ни головой — тело не слушалось, его будто бы и вовсе не было. Размытые пятна за перегородкой приобретали очертания, стали проступать отчётливые силуэты людей, одетых в белые халаты.

Я уже давно здесь. Я помнила эти белые пятна, любопытные и внимательные глаза. Я видела, как двуногие ходят по этому залу, заносят что-то в компьютеры, делают какие-то измерения и записи. Здесь страшно. Но самое страшное уже позади — они больше не режут тела моих детей на операционных столах под яркими лампами. Они больше не режут моё тело — они лишь забирают мои жизненные силы — два раза в день… Я слышала, как мои дети зовут меня, как они бьются где-то наверху о металлические стены…

«ЯЗДЕСЬЯЗДЕСЬЯЗДЕСЬ», — мысль не звучала, она пульсировала, как сердцебиение, как голод, как зов. Вибрация, идущая через жидкость, через сталь, через вакуум. «ДЕТИ… ЧУЮ… БЬЮТСЯ… БОЛЬНО…»

Слова причиняли боль и тонули в окружающей вязкой плотной жидкости. Выхода не было, мои дети знали, что я здесь, но ничем не могли помочь. Я пыталась пошевелиться и не могла — шевелить было нечем.

— Я хочу на свободу!