Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

Букими следил исподлобья. Воздух посерел и пропах дымом; Якко вынырнул из него, как видение. Сжечь их. Сжечь их всех – неплохая идея. Точечно высветить ублюдков и обратить в пепел одного за другим.

Лозы сжались крепче на ногах Гэндацу, и он закричал. Капли крови смешались с водой; она больше не бушевала. Она подчинялась. Она служила.

Якко приблизился к Букими – он теперь не держал Сотню, напротив, отступил на добрый десяток шагов. Даже отсюда Якко видел его лицо – и чуял сладкий запах страха. Впервые он отразился в этих глазах. Неприятно, придурок? То-то же. Движения Букими стали паническими. Якко соврал бы, если бы сказал, что не наслаждается этим.

– Ну ладно, пошутили – и будет. Давай поговорим, как взрослые люди. – Букими улыбнулся, показав зубы. Где-то там, в бесконечном лабиринте коридоров, Якко ощутил Ренаи и Овечку. Они приближались.

– Да заткнись ты уже, Бакими, – бросил Якко. Нужно было сказать что-нибудь крутое. Эх, испортил сцену.

Этого он точно ему не простит.

Якко сорвался с места. Букими вскинул руки, казалось, в тщетном желании закрыться. Вода дрогнула; Якко порами кожи ощутил, как изувеченные, раскинувшиеся тут и там тела пытаются собраться воедино. Букими не собирался сдаваться. Якко тоже.

Но Якко был быстрее. Жар и гарь, заполнившие воздух, собрались вокруг них аурой грядущей мигрени. Воздух переливался, будто солнце приблизилось к ним и заглядывало в лица. Якко вытянул руку; его пальцы раскалились, точно угли, и горели огоньками во тьме. Где-то там, снаружи маленького кусочка его мира, засвистела сирена. Очень вовремя, остолопы.

Его ладонь накрыла лицо Букими; пальцы сжались с силой, о которой Якко даже не подозревал. Душераздирающий вопль прокатился по обломкам, бывшим когда-то лучшим концертным залом в области. На пальцах зашипела жидкость, кровь хлынула сквозь них. Якко отстранился; следом за его ладонью с лица сорвалась кожа. Она припаялась к его пальцам.

Букими кричал и корчился, прижав перчатки к обезображенному лицу. Еще один удар. Только один удар, чтобы выбить зуб за зуб.

Смерть за смерть.

Воздух посветлел. Якко протянул руку, но жар не оплел ее. Не успел. Искажение рассеялось.

Гэндацу повалился на землю, но быстро собрался и пополз. Вода больше не била ключом. Молодчина, Ариёши.

Овечка показался где-то там, у самого входа. Он держал Ренаи за ворот, а она крутилась и вертелась что змея. Букими рванул наугад и слетел со сцены, Гэндацу едва успел поймать его. Они бросились врассыпную, и Джа, появившись из-под сцены, ринулся следом. Якко бессильно опустился рядом с Сотней.

– Мальчишка! – крикнул он, и Камо поднял взгляд. Он полулежал между рядов. Рубашка была изорвана в клочья. Он что, пытался пробраться сквозь лозы все это время? – Подними Муко-чана. Мы уходим.

Джа остановился и обернулся. Овечки и след простыл. Гэндацу тащил вопящего Букими.

– Ты чего это раскомандовался? – спросил Джа, но тут же потер лицо ладонью и тяжело вздохнул. – Ты прав. Я заберу Сотню. Сможешь идти?

Якко покачал головой.

– Я помогу. – Ариёши стояла в дверях. Кровь на ее форме спеклась. Да и ладно, все равно она была какая-то блеклая. Безвкусная.

Наверняка и бесплатная.

С трудом Якко поднялся на ноги. Ему казалось, что стоит только коснуться головой подушки – и он проспит еще месяц. Пусть Сэншу прощается с остатками волос. Они двинулись по коридорам к заднему ходу. В прихожей зашумели шаги пожарных.

Что ж, все оказалось не так уж и плохо. Лучше, чем если бы они потеряли кого-нибудь из своих. В конце концов, даже в неудачах можно найти плюсы. Теперь ожидания Якко были совсем скромными. Он выжил – чем не повод купить себе праздничный сет данго?

– Приехали, – сказал водитель автобуса, и Якко фыркнул:

– А поближе нельзя?

Тот пожал плечами. Якко вытащил украденный у Сэншу костыль, а после неторопливо и неловко спустился со ступенек. Двери с шипением закрылись за его спиной, и он поковылял вдоль дороги от старенькой выкрашенной в темно-зеленый остановки.

Было уже совсем темно. Цикады гудели, как линии электропередач, от Якко, как универсального мерила, до самого горизонта. Фонари склонялись низко и высвечивали четкие круги, за пределами которых собиралась и уплотнялась тьма. Широкая полоса деревьев отделяла теперь Якко от цивилизации. Его и низкий металлический забор, ограждавший каменные обелиски. Пахло горько – соцветия лилий всегда оглушали рецепторы.

Только теперь он вдруг задумался о том, как собирается добираться назад. Планирование никогда не было его сильной стороной. Позвоните лучше Джа – вот уж кто и огонь заставит гореть по линейке.

Ха-ха. Якко растянул лыбу. Так-то. Сохранять силу духа – его природный талант. Он шагнул влево, опираясь на костыль, и быстро пересек дорогу. Под ногами зашуршали мелкие камушки. Непривычно было видеть чистое небо, лишенное тюремной решетки из проводов.

В стороне от дороги фонарей стало меньше, но и этого хватало. Якко добрался до забора и, поозиравшись, начал свой путь вверх по перемычкам на монтажной полосе. Руки держали крепко, но ноги… Якко подтянулся с усилием и буквально перевалился через забор. Костыль, который он использовал как опору, грустно спикировал на асфальт где-то снаружи. Что? Как он будет вылезать обратно? Боже, ну вы и зануды!

Якко заставил себя засмеяться. Слишком удручающее настроение царило здесь.

На кладбище.

Наверное, так и должно было быть – среди напоминаний о потерях, но для Якко это было… ненормально. Если нет места смеху, то зачем вообще жить?

Впрочем, тут никто и не жил, верно?

Оказавшись в темноте, в окружении останков давно погибших людей, Якко испытал сильнейший приступ желания сдаться. Здесь, в холодной равнодушной тишине, он будто исчез из-под света софитов. Так вот зачем они нужны! Чтобы не терять этого странного поддерживающего ощущения, будто тебе необходимо продолжать сиять.

Якко больше не мог сиять. Он шмыгнул носом, равнодушно осматриваясь, и двинулся дальше между одинаковых прямоугольных надгробий.

Тот, кого он искал, встретил его быстрее, чем он хотел бы; эта встреча, точно столкновение со случайным знакомым, сбила ему весь настрой. Ведь даже порепетировать не успел! Уэда Кёичиро, покинувший этот грешный мир полгода назад, лежал здесь, под бетонной плитой, и каменный обелиск стоял у него над головой, как молчаливый страж, обещающий, что этот монстр никогда не вернется.

Якко не думал, что он монстр.

Якко думал – может, его просто не так поняли?

И люди и вещи были чудовищно противоречивыми: там, где они были хорошими,