Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

Они с улыбкой переглянулись.

Таковой была назначена цена преступлений – страдания жертв воспоются в тебе, и если ты сможешь осилить эту дорогу, то река жизни принесет тебе новый бумажный кораблик.

И возможно, на нем будет написано: «друг».

Письмо второе: цена иллюзий

Глава 1. Зной и холод в ладонях

Дорога тянулась гладкой полосой от темных лесов города N прямиком в бесконечность. Шуршание колес стало музыкой, а шум фёна в волосах – ее басами. Шершавая рукоять под пальцами поворачивалась – и тогда ветер обнимал их слипшиеся с мотоциклом тела. Жуки украсили плечи, как медали. На заправках хот-доги были особенно вкусными, и хлебные булочки пахли лекарствами. Их ноги топтали землю совсем немного, прежде чем наступала ночь. С подъемом солнца поднимались и они, и вновь их встречала дорога.

Волосы Эйхо заплелись в косички. Шлем налезал на них с трудом, но это было скорее забавно, чем неудобно. Неудобство стало их постоянным спутником, которого они немым договором согласились не замечать.

Они – Эйхо и Гоюмэ.

Они почти не говорили. Это было незачем. Лишнее, как вторая чашка кофе поутру.

По прошествии второй недели они остановились на окраине Хакодате.

Ранним утром Эйхо выглянул в низкое окошко гостевого дома, окруженного утопающими в тумане отцветшими маками. Вода была тихой, едва переливалась в лучах занимавшегося солнца. Внутри их временного убежища Гоюмэ мирно спала на футоне. Дерево здесь пропахло влагой, и горький аромат кофейных зерен ощущался остро. Эйхо отодвинул покосившуюся дверь и выбрался наружу на деревянный подмосток. Истесанные известковые ступени спускались к одной из вен-дорог, пересекающих весь юго-восток Хакодате.

– Доброе утро, – поздоровался скрипучий голос, и Эйхо улыбнулся старушке.

Место, где он находился, можно было бы назвать рёканом[10], если бы большая часть внутреннего двора, галерей и апартаментов не была закрыта на ремонт. Ремонт в этих краях был вечным.

– Доброе утро, Сачи-сан.

– Подать завтрак сейчас? – Сачи-сан была женщиной маленькой, но очень крепкой; она смерила Эйхо долгим взглядом, будто пересчитывала рассыпавшиеся по плечам косички. Эйхо смотрел на нее через желтое стекло.

– Не стоит. Благодарю.

Она кивнула. Ступени были скользкими и огибались с двух сторон тяжелыми, побуревшими головками гортензий. Они терлись о его ноги, когда он, балансируя, побрел вниз.

Благодать разливалась в воздухе – вместе с запахом гари, идущим из бань, и собирающимся вокруг головы туманом. Допевали последние трели рыжеголовые выпи; в бесконечном цикле жизни их сменяли синицы и журавли. Птичьи крылья кружились над длинной полосой храмовой галереи, уходящей вниз, в ущелье, к самой воде. Когда-то, казалось, храм стоял выше, но земля, истертая сотней ног, со временем просела. Обвалилась почва под якорными кедровыми корнями.

Это был дорожный храм; дорога обвивала его с севера и уходила дальше на запад, таща за собой запах покрышек и черные следы от резких разворотов.

Эйхо сбежал вниз по размытой гравийной дорожке и свернул на обочину залатанного шоссе. Желтый перешеек отделял спрессованный асфальт от сорняков и травы. По нему он и двинулся.

Тяжелые ботинки загребали дорожный песок; они остановились через час. Туман рассеялся, и Эйхо неуютно поежился – когда стихия отступала, он будто становился обнаженным перед ликом большого солнечного диска. Тот уже выглядывал из-за верхушек деревьев. Эйхо прибавил шагу.

Он спрятался в импровизированном ущелье вместе с храмом. С дороги к нему вел узкий протоптанный спуск между двумя склонами. Тропинка вихляла; кое-где выпирающие корни стали ступенькой. Прохлада прильнула к коже Эйхо, и он позволил себе улыбнуться. Впервые за… Дайте подумать.

Покинув город N, он ощущал огромный душевный подъем; мысли текли сквозь него, гонимые облаками и колесами, и все они были опьяняюще пустыми, будто он, скинув гнетущий груз, смог наконец дышать.

Но ощущение это быстро прогнало другое. Пустота, появившаяся на месте прежних ран, начала засасывать его. Ничего не появлялось: сколь долго ни вглядывался бы он вдаль, сколь много лиц ни ухватил бы, проносясь мимо, на обочинах дорог.

Гоюмэ оставалась при нем; она испытывала, казалось, те же проблемы. Но это было еще полбеды – она наполнялась тем, чем был полон он сам. У этого странного «ничто» были свои очертания, и Эйхо, глядя в ее когда-то небесно-голубые глаза, с каждым днем испытывал все большее желание отвернуться. Отстранить ее от себя. Сэншу был прав: в недостижимой звезде, мечте, за которой, как за миражом, было так увлекательно гнаться, скрывалась копия его собственного лица, которое он не в силах был выносить.

Вода шумела, переплетаясь ручейками у пологого берега. Храм, к которому он спустился, был совсем маленьким. Будь на месте алтаря дверь, ему пришлось бы согнуться вдвое, чтобы пролезть внутрь. Острые уголки пагоды смотрели в разные стороны. Храм не имел слепых пятен – он видел все и все же знал.

Распухшее дерево почернело. Кое-где тонкая древесная пленка оторвалась от своего нутра и торчала острыми зубами по направлению к небу. Кроны кедров окружили Эйхо со всех сторон. Он осторожно приблизился, будто перед ним стоял тигр, и опустился на колени. Похлопал в ладони. Погрузился в молчание.

Ветер, крадущийся между стволов, обнял его. Он сидел в тишине – в секундах, сменяющих друг друга. Снующим с ветки на ветку птицам, захлебывающимся друг в друге волнам понятие времени не было знакомо. Для них не было ни прошлого, ни будущего – только настоящее, в котором грешник, сложив ладони, сидел у подножия груды дерева, прячась от беспощадного солнца.

Так прошли часы. Быть наедине с природой ощущалось почти иначе, чем быть с собой. Эйхо поднялся в молчании и в молчании вернулся в рёкан.

Гоюмэ сидела на скамейке перед укрытым тентом прудом. Ее белое лицо застыло в ослепляющем свете взошедшего солнца. То будто ворвалось и с силой разогнало всех прочих с небосвода – ни облачка не было на небе, только бесконечная голубая лазурь, видеть которую не было никаких сил.

Глаза, ставшие совсем зелеными, смотрели теперь с равнодушной пустотой. В них не было ни мысли, ни слова, ни точки. Эйхо выдержал ее взгляд и прошел дальше, забираясь в пыльную прохладу комнаты, где они делили ночь. Вскоре прибыл паром.

Это был небольшой корабль; металлическая обшивка, зашлифованная по краям, отчего на ней остались светлые пятна, отражала солнечные лучи. Слепила его. Он перевел взгляд на Гоюмэ: она была прекрасна всегда, когда бы он ни взглянул на нее, – прекрасна всем, что еще отличало ее от него. Ее веки едва заметно подрагивали;