Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

Хакодате был большим городом – гораздо большим, чем город N. По привычке ли Эйхо забрался в самый дальний уголок, окруженный со всех сторон скалами? Он протянул перевозчику билет, и тот не глядя кивнул. Гоюмэ прошла дальше, а после Эйхо спустился, чтобы затолкать по железному мостку, спаянному из темно-бурых листов металла и арматур, старенький «Сузуки».

Когда паром, похожий на корабль, тронулся, Эйхо обвел взглядом широкую полосу берега. Дальше на запад уходила тонкая нить земли, умытая волнами. Где-то там был Хокуто, крошечный городок, и после вновь начиналось буйство зелени. Взревел мотор далекого самолета: Эйхо видел, как серебрятся его соколиные крылья, когда он набирает высоту.

Куда они держали путь?

Эйхо вдруг кольнула до глупого смешная мысль: так ли важно, куда ехать? Важнее, от чего уезжаешь. Осознание накрыло его пыльной тряпкой. Он отмахнулся еще и еще, но крошечные частички этой мысли уже пропитали его волосы и кожу. Он ехал прочь от чумазой, неприглядной лжи, которой кормил его этот проклятый город.

Хотелось так думать.

Хотелось, чтобы истина была такова.

Увы, глубоко внутри, там, где сердце алчет прекрасного и гниют листья красных кленов, припорошившие то ужасное, на что способен каждый из нас, он знал: единственным, кто по-настоящему врал ему, был он сам.

Сбежать от такого противника было сложнее. Как все ноты страха, ввинчивающиеся в уши, как все ночные бдения, и слезы, и страдания – все это было не более чем отражением наших собственных душ. Эйхо посмотрел на Гоюмэ. Ее плечи были напряжены; напряжена вся невесомая стеклянная фигура. Она была редкой стеклянной нэцкэ, бесценным памятником света, а он уродовал ее своими чертами.

Люди на носу корабля вдруг повскакивали с мест; Эйхо бросил взгляд на крошечный порт в стороне от Хакодате. Они проплыли не больше полумили. Гнетущее чувство близящегося события зародилось где-то на затылке.

Шепот превратился в крики. Двое матросов, крепких и дюжих, загнали в угол третьего. Его лицо было совсем обычным, этакой тарелкой за сто йен в череде сервизных блюд. В руке он сжимал разводной ключ. Металл. Все здесь было соткано из металла. Эйхо ощущал, как тот льнет к его ногам. Разводной ключ наотмашь ударил матроса по лицу; вырвавшись, человек-тарелка бросился к штурвалу и принялся неистово бить по нему.

Эйхо усмехнулся. В его теле – уставшем, с согнутой спиной и повисшими плечами – не зародилось и тени желания остановить его. Корабль пробуксовал и замер. В динамиках раздалось шипение. Брови Гоюмэ дрогнули. Эйхо накрыл ее ладонь своей:

– Не бойся. Мы едем домой.

Глава 2. Опустевший живот

Овечка не сомкнул глаз. В его голове, отталкиваясь от стенок, скакала мысль. Точно мячик для пинг-понга, она ударялась о свод черепа и отбивалась то одним виском, то другим. «Он врет тебе!» – такое искреннее, яркое, окрашенное в черно-белый. С Овечкой подобного не бывало: всегда было либо одно, либо другое.

Слова Якко были истиной. Но и слова Букими… были истиной. Две спорящие друг с другом истины – это ведь нонсенс, да?

С Овечкой не бывало и навязчивых мыслей. Он сел на постели, которой служил ему матрас на поваленном книжном шкафу, и растер запястья. Их снова ломило. Жара усиливалась, а следом за ней грозил обрушиться дождь. В котельной влажность порой становилась запредельной, и оттого тело покрывалось липким потом.

Вот и сейчас.

Рофутонин сопел у стенки: сложно было понять, где начиналась его голова. Человеческое тело было самым нерациональным, что мир мог дать им. Овечка поправил простыню, под которой бугрилось бесформенное нечто Рофутонин, и встал с постели.

Все прочие, свернувшись клубками в большом гнезде, спали. Тьма милосердно окутала их, и лишь надоедливый фонарь под самым окном высвечивал рваными мазками татами в коридоре. Овечка видел больше, чем мог видеть человек, и оттого всегда ступал уверенно. Теперь, когда его ноги застыли в нерешительности у очага света, он приходил к неутешительному выводу.

Привыкнув всецело полагаться на зрение, он не знал, что делать, когда оно изменило ему.

Пальцы ног коснулись окошка света. Он шагнул осторожно, будто на полу могли быть ловушки. Глупая мысль, но… кто теперь знал, что могло быть, а что нет?

В обставленном рисоваркой и чайником уголке, выдававшем себя за кухню, было совсем темно. Овечка ощупью отыскал чашку. Внутри котла началось движение, и затем прозвучал голос Окадзаки-сана:

– Не спится?

Овечка пожал плечами, но этот жест утонул в темноте. Ему никогда не приходилось говорить с Окадзаки – это был какой-то монах, которого Букими притащил забавы ради. Просто игрушка – такая тихая и бессловесно сносящая все, что руки хозяина готовы предложить.

– Понимаю. – Он продолжил.

Овечка увидел, что у него родился какой-то вывод. Какой-то вывод о нем. Но был ли он верным? Как теперь можно было отличить верное от неверного? Будто подслушав его мысли, Окадзаки вновь заговорил:

– Накануне дождя у меня тоже бывает тревога. Думаю, это осталось от наших предков – быть начеку, чтобы дождь не уничтожил посевы и не затопил дома.

– У меня нет предков, – ответил Овечка.

– Конечно есть. Мы все приходим из какой-то точки, и ты не исключение.

– Я не человек.

– Но ты существуешь. Никто не появляется из ниоткуда.

Овечка уловил тонкую нитку теории и схватился за нее обеими руками. Она вела его к Дамбе и к ребенку, поджимающему холодные ноги и кутающемуся в одеяло, когда за окном гремел гром. Овечка не видел, но чувствовал, что Окадзаки улыбнулся.

– Кто ты такой?

– Никто. Ни мужчина, ни женщина – всего лишь простой монах.

– Откуда ты ведаешь вещи?

– Я съел очень много книг.

Овечка вздрогнул, подумав о Рофутонине, который без конца тащил в рот несъедобное барахло вроде посуды или одежды. Или книг.

– Ты знаешь?.. – Овечка замолчал, пытаясь сформулировать то, что хочет спросить. Разум, в беспокойстве ища ответы, сражался с его маленьким упертым ртом. – …Ты знаешь, как отличить правду от лжи?

Окадзаки-сан сел, зашуршав по металлической стенке котла, и подвинулся к самому краю.

– Когда узнаю, стану Буддой. Но знаешь, встретишь Будду – убей Будду.

– Я не понимаю.

– Хочешь освободиться от уз – убей то, к чему привязан. Убей свой глаз, которым привык смотреть, и сможешь увидеть больше.

Овечка кивнул. Он отвернулся к закутку, где чайник, стоявший на раскалившейся плитке, готовился пустить первый полупрозрачный пар. Пальцы Овечки вслепую прошлись по столешнице и ощупью нашли рукоять ножа.