Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

На оконном стекле появился конденсат. Когда Букими заворочался грязной кучей где-то под покрывалом, дождь уже прошел; на улице царила серая дымка – последние капли прохлады перед грядущим знойным полуднем.

Овечка сидел, скрестив ноги, над тонкой книжонкой. Его обычно ясные глаза – оба целых – и сами были похожи на водную взвесь за окном. Он плыл где-то там, за украшенной линиями и пузырьками радужкой, в своих мыслях, скользил между строчек. Букими улегся на спину.

– Решил встать пораньше?

– Ты мне врешь? – Овечка не обернулся. Его тело было расслаблено, а голова, окруженная распушившимися от дождя волосами, будто была погружена в облако.

– Нет, – ответил Букими, и тогда Овечка взглянул на него. Он остался неподвижным и ничего больше не сказал. Букими поплелся в дальнюю кафельную комнату – уборную.

Из зеркала на него смотрело похожее на человека изувеченное существо с маниакально блестящими зрачками. Половину его лица теперь скрывали повязки – они постоянно ссыхались красным пятном вокруг глаза.

Букими неторопливо размотал бинты и открыл воду. Несколько десятков висели тут же на деревянных подставках для полотенца и прели. «Следовало бы вынести их на солнце, – подумал Букими – да соседи не поймут эту россыпь светло-коричневого». Свет помигал, заставляя его движения наполовину теряться в темноте, а наполовину замирать на свету. Будто листаешь фотографии. Когда Букими скинул тряпки в раковину, существо в зеркале стало зловещим.

От глаза почти ничего не осталось. Кожа слезла, обожженные мышцы стянуло красными перетяжками. В двух местах они больше не сжимались – черные основания обугленных связок отмерли. Челюсть двигалась, контролируемая только одной, левой стороной. Волосы с правой стороны походили на волосы Якко: они сжались, спружинили, стали мелко завитой губкой. Букими коротко сплюнул и потянулся за сухими перевязками.

Этот ублюдок… за все заплатит.

Овечка вышел на улицу в начале шестого вечера. Рофутонин брел за его спиной: высокий, тонкий, будто весь сотканный из сахарного тростника. Его рот с трудом открывался, блестящие губы оставались неподвижны, даже если он говорил. Букими остался внутри; Ренаи скакала впереди от дороги к витринам, от клумб к столбам, точно мячик. Гэндацу шел следом, держась немного поодаль. Его лицо было красное от пара, и ноги под новыми брюками – забинтованными. Он прихрамывал на поворотах, но не жаловался.

Из окон магазинчиков лилась чудесная музыка: не чета современному безголосому пению под фонограмму. Это была точно воздушная волна: накрывая с головой, она давала отдых натянутым нервам.

– Сегодня двинемся на юг. Поспрашиваем на рынках и среди бездомных. Кто-то должен был ее видеть, – Овечка перевернул страницу записной книжки Букими.

– Не понимаю, как она может прятаться в таком маленьком городе. – Гэндацу заглянул ему через плечо. – Может, надо просто думать, как женщина?

Они втроем дружно подняли взгляд на Ренаи. Присев у бордюра, она сосредоточенно собирала рассыпанные по асфальту блестки себе в ладонь, а после проводила по ней языком. Гэндацу передернуло.

– Ладно, забыли. Че там по плану, рынок?

Он шагнул вперед на перекресток. Овечка наблюдал, как его спина мотыляется из стороны в сторону при ходьбе. Должно быть, его произвели в Осаке. По крайней мере, это объяснило бы кансайский акцент.

Они спустились по бесконечным крошечным лесенкам, раскиданным тут и там. Через час Овечка подумал, что им, должно быть, следовало найти художника. «Высокая, черноволосая» слабо подходило на конкретное описание, а каким был вопрос, таким и ответ. Никто ничего не слышал о Хёураки.

О цукумогами, способной возвращать утраченное.

– Мы могли бы освободить пару предметов. – Ренаи выскочила из-за пышной зелени склонившихся лип.

Овечка моргнул и посмотрел на нее в упор.

– Только если это не помешает основной цели.

– Основной цели… – Ренаи не договорила. Цикл насилия внутри ее головы носил хаотичный характер; то она, будто просыпаясь, становилась совершенно нормальной женщиной с легким прибабахом, то вдруг решалась изображать серийную убийцу, и метаморфозы эти были непредсказуемы.

Теперь ее безумие в очередной раз покинуло тело; она стояла прямо, лишь слегка ссутулившись, и подставляла солнцу рябое лицо. В такие моменты Овечка мог понять, что она имеет в виду, в остальные же… Будто говоришь с собакой. Есть, гулять, играть. Больше ничего.

Овечка кивнул ей и быстро спустился со ступенек.

Место, куда они попали, было тихим и темным. Старинные домики жались друг к другу: все они были низкими, и часть из них, та, где древесина износилась сильнее, была снабжена подпорками. Пара сгорбленных, кутавшихся в многослойные одежды мужчин сидела прямо на земле. В руках один из них держал стакан.

– Аспода… – сказал Гэндацу. Овечка сбавил шаг, останавливаясь на полпути. Рофутонин едва не споткнулся о него; обогнул его с правого плеча и склонился к его голове.

– Простите, Овечка-сан… Но мне кажется, мы поступаем неверно.

Немыслимая смелость для самурая.

Овечка уловил оттенки сожаления, а за ним – глубокого, всепоглощающего страха. Овечка открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся. Точно ли то, что он видит, – это истина? Точно ли он видит все?

Рофутонин был высоким и нескладным; суставы на его руках были крупными, а сами кости – тонкими, хрупкими. С каждым днем он все больше напоминал длинную нескладную птицу.

– Почему ты так думаешь?

Рофутонин вздрогнул. Заданный Овечкой вопрос застал его врасплох, и он, точно оглушенный вспышкой, отступил на шаг. Голос Гэндацу сливался с перешептыванием кленовых крон, с шорохом колес редких автомобилей, снующих там, внизу. Овечка смотрел, и оттого Рофутонин сжимался, становясь будто немного меньше.

– Думаю, наши действия… Столько человек погибло.

– Жизнь вещей важнее человеческой или нет?

Рофутонин опустил взгляд. Зубы прикусили нижнюю губу; они сверкнули жемчугом на скользящих по воздуху солнечных лучах.

– Думаю, все жизни равны.

Овечка нахмурился. Теперь за страхом, от которого все нутро Рофутонина дрожало, как осенний лист, появилось что-то другое. Некий плотный шар убеждения, будто слепленный из снега, стоял крепким ледяным щитом. Это было… неуместно.

В последнее время весь мир был неуместным.

– Это неверно, – только и ответил Овечка.

Рофутонин закусил щеку. Овечка уже почти развернулся, когда он продолжил:

– Если жизни предметов так важны, что ради них стоит убивать людей, то где они – эти предметы?

Овечку будто поразило молнией. Воздух, ставший в последние дни особенно прозрачным – зыбким, – больше не мог служить опорой; он был точно все его внутреннее основание, спаянное из уверенности, убеждений, знаний. Но то, что обладало беспощадной точностью, пошатнуло его еще больше. Математика.

Глаза Овечки – огромные – заскользили по лицу напротив.