Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

были вырезаны где-то внутри нее, кровоточа и ноя, умоляя унять боль потери сослуживца – и друга. Она действовала точно собака, разыскивающая хозяина, которого больше не было в этом мире. Увивалась за всем, что хотя бы отдаленно напоминало его.

– Я не хочу причинить ей вред.

– Тогда… – продолжил Сэншу. Все остальные напряглись – когда тело самого спокойного из них двигалось настороженно, вся стая ловила это настроение. – Вы не должны говорить о нас никому. Никому и никогда.

Бенни кивнула. Сэншу обернулся к Джа и сделал неопределенный жест. Джа вернулся за барную стойку и принялся нервно переставлять бутылки.

– Присаживайтесь. – Сэншу улыбнулся, и все остальные выдохнули. Кроме Джа. Эйхо приблизился к Сэншу и остановился прямо за его плечом.

– Примите мои соболезнования.

Бенни отмахнулась. Она заняла один из столиков; Джа поставил перед ней темно-красный напиток в обсыпанном сахарной пудрой бокале. Бенни с сомнением покрутила его за ножку.

– Зачем вы искали меня? Хотите что-то вернуть? – Хёураки присела рядом.

Бенни смотрела на нее во все глаза, будто стремилась отпечатать ее в своей памяти. Происходящее казалось форменным безумием.

Из дальнего проема появился человек в пышном традиционном кимоно. Он прошмыгнул мимо бара и угнездился в дальнем углу неподалеку от клоуна. Тот шикнул на него. Они выглядели как две кошки, которые не могут поделить лежанку. Бенни даже усмехнулась – горько по большей части.

– Не думаю, что можно что-то вернуть, – наконец сказала она.

Хёураки удивленно вскинула брови.

Эйхо остановился у стола.

– То, что уходит, уходит безвозвратно. Даже если нам удается вернуть утерянное, вместо него приходит иллюзия, оболочка. Настоящая потеря уже произошла в душе офицера Бенуа, и этого не отмотаешь назад, – сказал он.

Хёураки покачала головой и уставилась на него. Ее чистое лицо смотрело лукавыми глазами, будто посмеиваясь над тем, что кому-то может быть неочевидным: и потеря, и приобретение – все часть единого целого, все суть одно.

– Скажи. – Бенни дотронулась до ткани, прячущей руки Хёураки. Настоящая, не видение. Это выбило искры из ее глаз. – Ты помнишь что-нибудь о Макото Кионе?

Хёураки сомкнула губы. Ногти постучали по столешнице; пальцы нашли салфетку и перетерли ее кончиками. Она молчала некоторое время – для Бенни это были почти часы, однако она не перебивала. Это стоило ей целого вагона усилий. Хёураки замерла, становясь совсем неподвижной, а после ее пальцы вдруг вновь пошевелились, будто перекатывая невидимую монетку.

Внутри Бенни все оборвалось. Она судорожно выдохнула и потерла ладонями лоб. Лицо оказалось горячим. Ей нужно было купить антипростудного порошка. Тело не выдерживало такого стресса.

– Сейчас бы немного пива… – медленно проговорила Хёураки и замолчала, будто бы пробовала на вкус какую-то идею. – «Асахи», думаю, было бы в самый раз.

Бенни протянула к ней руку и осторожно потрепала по плечу. Хёураки и не возражала. Сэншу отъехал к барной стойке и приглушил свет.

Якко выбрался следом за Камо, который никак не хотел возвращаться вместе со своей вездесущей тетушкой. От идиллии, царящей в баре, к его горлу подступал язвительный комок; пытаясь стать лучше, он с усилием проглатывал всякое насмешливое выражение и оттого объелся насмешками на три дня вперед.

Выносить это было тяжеловато. Все они: Сэншу, Эйхо, Джа, даже проклятущий заторможенный Муко – делали все, что хотели. Принимали правила игры, собираясь в одного большого семейного вольтрона, и поддерживали друг друга. Будто издевались над ним.

Будто лишний раз подчеркивали, что вот он-то, что бы ни делал, не часть игры. Что его правилам никто следовать не будет.

Не так-то много он просил, в общем-то. Если вычеркнуть из списка мировое господство, получалось неожиданно прилично: чуток еды, каплю воды, крохи развлечений. Только не каких-нибудь скучных вроде потертой монополии из чулана, а таких… приключенческих! Чтобы как в фильмах: быстро, ярко, можно даже без взрывающихся машин, просто – жизнерадостно.

Якко тяжело вздохнул и уселся на тротуар. Многого он от них хочет. Они же даже имя его отказались принять. Зовут глупым «слугой», будто тыкают в его место где-то под лавкой. Если боги есть, почему его вообще зовут так?! Якко фыркнул и поднял голову к небесам, туда, где в полуденной жаре упорствовала Аматерасу. Ее-то все с уважением называют! Тьфу!

На дорожку завернули. Якко поднялся, чтобы с улыбкой поприветствовать Камо бодрым «пришлепал наконец», однако… это была Сотня. Одна. Якко поник и вернулся на бордюр.

Сотня прошагала мимо него до обидного уверенно.

Остановилась. Не дойдя до двери.

Якко навострил уши. Проскрипели подошвы по каменным плитам, затем – ступили на асфальт. Сотня опустилась рядом с ним и чиркнула зажигалкой.

– Это какая-то форма издевательств? – Он приподнял бровь. Сотня хмыкнула и со щелчком захлопнула крышку.

– Не пробовал быть более дружелюбным? Говорить «здравствуйте» и «спасибо», например?

Она улыбалась. Это заставило Якко неуютно поежиться. Весь ее расслабленный вид будто говорил: у меня на уме какая-то идея, так что ничего хорошего не жди.

– Здравствуй?

– Что ж, тогда я скажу «спасибо».

Якко застыл. Беспомощность в вопросах игры словами заставляла его чувствовать себя на голову ниже всех вокруг. Ему изрядно поднадоело быть в роли непонимающего мальчишки. Эх, а ведь когда-то он сам!..

– Я не поблагодарила тебя в тот раз. – Сотня отвела взгляд, и Якко заметил на ее лице легкий румянец. Это окончательно сбило его с толку и с той самой умной мысли, которую он, как юлу, раскручивал между ушей несколько дней кряду: все к нему несправедливы. – Твоими силами Камо-чан остался в живых.

Якко ощутил, как к лицу удушливой волной подкатывает кровь, а следом за ней какая-то противная влага подступила к глазам. По голове, и особенно по лицу, пробежала волна покалываний, и он торопливо растер лицо рукавом.

– Да я, в общем… – начал он, но Сотня перебила его:

– Думаю, я была несправедлива к тебе. В какой-то степени.

Якко замотал головой. Выставил вперед ладони. Его взгляд смотрел куда-то сквозь асфальт, и землю, и всю планету. Слова зацепились за кончик языка и никак не хотели соскальзывать.

– Ты говорила, я убийца! – выплюнул он.

Сотня невозмутимо пожала плечами:

– Ты убил. Разве нет? Но сейчас я думаю, должно быть, это осталось в прошлом?

– Но Камо-чан и сам…

– Это пункт два нашего разговора.

– А какой пункт три?

Сотня вдруг повернулась к нему. Ее темные, подстриженные по плечи волосы трепал непослушный ветер. Круглое лицо теперь казалось совсем открытым, беспомощным, будто перед ним был едва родившийся младенец… Едва родившийся младенец тридцати лет. Якко даже растерялся, когда она накрыла его ладонь своей и сжала пальцы.

– Я правда