Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

О том, что, сколько людей ни погибло бы от их руки, отряд не полнился. Лишь осколки душ, которые Овечка по настоянию Букими собирал, множили его силы.

– Гэндацу, – бросил Овечка, не отводя взгляда. Рофутонин, опираясь на странный шар внутри себя, выпрямился. Его тонкую, сотканную из тростника фигуру окружали крошечные листочки. – Идем.

Руки Гэндацу легли в карманы. Ренаи, стоящая поодаль, нехорошо прищурилась. Двое мужчин, пожав плечами, поднялись на ноги. Их шаркающие шаги стихли за стеной одного из домов, но никто из «Числа смерти» так и не тронулся с места. Крохи пыли, скользящие по потокам ветра, замерли; напряжение залило их выше макушек, повиснув призраком между их телами.

Рофутонин отмер первым.

– Думаю, на рынке можно будет захватить немного говядины. Букими-сан ведь любит ее, да?

Он посмотрел на Ренаи. Она напоминала хищного зверя – под ощетинившейся шерстью, под тонкой, пахнущей старостью кожей натянулись мускулы. Шагнула вниз по ступеням, однако остальное тело ее осталось неподвижным. Рофутонин физически чувствовал, как ее приближение отсчитывает секунды его жизни. Ренаи неторопливо подошла и прошла между ним и Овечкой. Лишь когда его взгляд натолкнулся на ее спину, Рофутонин наконец смог вдохнуть.

– Да, и еще эти глупые фрукты с толстой коркой. – Ее голос вдруг стал совсем девичьим. – Но тогда я хочу заколки! Команучи-сан говорила, будут заколки!

Гэндацу сложил руки в замок и сладко потянулся. Овечка, не сказав ни слова, спустился к нему, и вместе они вышли к шоссе. Рофутонин поплелся следом.

Признаков Хёураки обнаружить не удалось – в очередной раз.

Ребра, болящие на вдохе.

Эйхо повернул руль на улицу M. Его встретил привычный запах жареных яиц, доносящийся со второго этажа. Было утро; он остановил мотоцикл у обочины и стянул с себя шлем. Гоюмэ, прижавшаяся к его спине, не опустила рук.

В зеркале заднего вида начали путь первые прохожие. Крыльцо магазина сети «Дайго» сияло чистотой; стены были выкрашены в новый свежий цвет поджаренного блинчика. Мию-чан, покачиваясь на каблуках, появилась за поворотом и медленно приблизилась к витринам. Пошелестела ключами. Встретилась с Эйхо взглядом перед тем, как перешагнуть порог под тихую мелодию музыки ветра.

На ее лице не отразилось ничего. Эйхо удержался от того, чтобы поднять руку в приветствии. Неужели она… не узнала его? В витринах вспыхнул белый свет. Хозяин всегда говорил: «Правильное освещение гарантирует хорошие продажи». Эйхо поспешил прогнать это воспоминание. Не хотелось думать, кому из двоих «Кёичиро» оно принадлежит.

Он снял мотоцикл с подножки и, выпрямив его, повернул ручку. Тот тронулся и тихо, будто крадучись, проехал мимо стеклянных дверей. Запах жареного яйца преследовал его еще пару улиц, прежде чем он выбрался к витринам совсем другого толка. И – нашел среди них дорожный храм.

Якко перевернулся на живот и подгреб подушку под себя. Раннее утро не было его временем, но начинавший шуршать ни свет ни заря Джа игнорировал этот факт. Досадно. Не справившись с удержанием в руках последних нитей сна, Якко сел и театрально вздохнул.

Он располагался на диване при входе. Камо спал на соседнем – ну и крепкие же нервы у сегодняшних школьников! Никакими ужасами их не пронять. Якко подвинулся к краю и потянулся за лежащей на столе газетой. Ей было уже четыре дня – ровно столько, сколько прошло с трагедии в концертном зале.

Ровно столько, сколько Якко пытался отоспать свою бессонницу.

– Что на завтрак? – спросил он Джа, но Джа не ответил. Порой он вызывал уважение в своей непримиримой способности держать оборону, но в остальное время преимущественно раздражал. Якко поднялся на ноги и поплелся к дальнему коридору.

– Куда? – строго спросил Джа, а Якко только того и ждал!

– Узнаю у Сэншу-чана, что на завтрак. – Якко осклабился.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. – Когда заговорил слабый понурый голос, они оба – Якко и Джа – едва не подскочили на месте. В дверях стоял Эйхо собственной персоной. – Я заехал за паровыми булочками.

Эйхо отводил взгляд. Якко сверлил его своим, не давая расслабиться ни на секунду. Очевидно, тот был чудовищно сконфужен; еще бы, не каждый день заявляешься домой после убийства, а там сидит твой мертвец! Якко эта мысль рассмешила и еще немного обидела. Значит, и знать не знал, что он жив, да? Значит, и не надеялся ни секундочки?

Сэншу держал Эйхо за плечи. Вокруг них разливалась приторная атмосфера светлых братских чувств. Якко посмотрел на Джа и совсем скис. Тот стоял, отгораживая сладкую парочку от самого ужасного особого предмета на свете, и напоминал готических перцев, собирающихся в Хараджуку[11].

– Ты теперь?.. – Эйхо оборвал речь, глядя на инвалидное кресло, в котором сидел Сэншу.

– Уже гораздо лучше. – Сэншу улыбался. Его глаза блестели, будто он вот-вот разревется. Якко фыркнул. – Я хотел извиниться за…

– Не стоит. Я все понимаю. Понял, пока был в пути… – Эйхо едва улыбнулся. Чуть поодаль, за его спиной, расположилась Гоюмэ. Она молчала.

– Классно, а передо мной никто не хочет извиниться? – Якко растянул губы в широкой улыбке, но на него тут же обрушились кислые мины в количестве трех штук. Он фыркнул громче. Не очень-то и хотелось!

Дверь бара распахнулась. Следом за взмыленным Камо, который напялил на себя новый глупый свитер, появилась Сотня. Она молча прошла в глубь помещения и присела за столик к Гоюмэ. На лице второй сразу отразился цвет, будто в нее влили немного крови. Якко приподнял бровь.

Камо остановился у порога. Эйхо взглянул на него быстро, но тотчас же отвернулся. Трус. Якко скрестил руки на груди и откинулся на спинку дивана, который служил ему спальней, обедней и зоной вечернего отдыха за газеткой-другой.

Поджав губы, Камо повернулся к Якко:

– Доброе утро. Они тебя не обижают?

Якко едва не подпрыгнул на месте. В его мире столкнулись две тектонические плиты, и ядро, приблизившись к ним, отплясывало сальсу с внутренней стороны ребер. Его рот против воли растянулся в улыбку, а брови поднялись, и лицо приняло такое слащавое выражение, что… Ох, ну и дела!

– Все хорошо, – сказал он будто в трансе.

Камо кивнул и повернулся к остальным.

– Это надолго? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретному. Сколько теперь Эйхо ни стремился поймать его взгляд – все было напрасно. Якко вдохнул эту мысль вместе с сухим острым воздухом – теперь это был его друг. И отчего-то этот подарок хотелось запрятать подальше от всех остальных.

Сэншу беспомощно посмотрел на Эйхо.