Когда шепот зовет бурю - Владислав Добрый

И тут и вскрылся досадный просчёт. За всеми сотнями нюансов и сложностей я забыл чуть ли не главное — защитить штурмовые лестницы сбитыми из досок деревянными щитами с боков. Я почти уверен, что упоминал это! Но доски так трудно сделать… Кто-то, на каком-то этапе сэкономил время и силы. А мне не хватило ума про это вспомнить.

Едва только первые пехотинцы вырвались из спасительной толчеи строя с «черепицей» щитов над головой, по ним хлестнула туча стрел. Ладно, я преувеличиваю. Но по ощущениям было именно так. Били с боков, с выступающих башен, по несколько лучников сразу. Били быстро, стрелу за стрелой, и даже если не попадали в того, кто лез, то свистели вокруг, втыкались в деревянные перекладины, выбивая здоровенные щепки.

Это сильно мешало — ничуть не меньше, чем выбивающие фонтанчики земли пули прямо перед лицом. И всё же люди упорно ползли, стараясь прикрыться щитами хотя бы с одного бока. Получалось плохо. Стрелы попадали в незащищённый бок, сбивали людей с лестниц, били по шлемам, выколачивая решимость и заставляя руки разжиматься, и люди соскальзывали обратно вниз.

Некоторое время я болел за деловитых мужичков из бранкоты Леонхарта. Их прикрытие из селларских воздушников ловко сбивало порывами ветра прицел лучникам. Видимо, следуя неслышным мне командам, они синхронно добрались до верха сразу трёх штурмовых лестниц — ловкий ход. Я даже издал ободрительный крик.

Но тут удача им изменила. Сразу несколько смельчаков получили ранения. Одному стрела вошла в шею, несмотря на кольчугу — видать, та не прикрывала всё. Ещё один получил стрелу прямо в глаз. Это было видно: от удара его не только скинуло с самого верха лестницы, но и развернуло в воздухе.

Люди Леонхарта потеряли решительность и порыв и начали тихонько спускаться вниз, ища укрытие среди своих.

Меня отвлёк полный горя крик. Между нами продолжали падать стрелы, пущенные со стены почти отвесно вниз, как очень редкий дождь. Одна из стрел отскочила от наплечника Дуката и задела по касательной шею одного из пажей — чуть ниже челюсти, под ухом.

Я отметил это краем глаза, не придав царапине значения. Всё же паре человек досталось куда сильнее: одному стрела попала в зазор между набедренником и сапогом, прямо в колено, вызвав у бедняги мучительный крик. Да и лошади страдали.

Но всё это купировалось тем, что в каждом копье был минимум один «дядька» с мощной магией лечения. Боевой слуга — «подорожник» — был почти так же обязателен в отряде, как паж, несущий запасные копья. Поэтому последствия мелких ранений быстро устраняли прямо на месте: господа рыцари могли позволить себе лучшее, и их слуги легко сводили края сравнительно небольших и неглубоких ран, останавливая кровь и восстанавливая мышцы.

Потому я попросту пропустил ранение пажа — как, впрочем, и дядьки. Пока те не торопясь отвезли его назад, сняли с него шлем и нашли рану, он умер. Сначала он сам был весел и храбрился, а потом резко сник — им стоило насторожиться. Стрела попала в крупную артерию, и он истёк кровью за минуту.

Я зарычал в пустоту, выплёскивая приступ бешенства. Нет, они не виноваты. Виноват я. Слишком долго я тут стою.

В отличие от Дуката и даже Адреана, которые отшатнулись от меня после неуместного крика, дядька Гирен, напротив, придвинулся. Бесстрашно подняв забрало и продолжая смотреть в сторону стен, он негромко, но твёрдо сказал:

— Возьмите себя в руки, мой герцог. Как по мне, вся ваша затея с самого начала пахла говном. Пришло время вам вдохнуть это полной грудью. Ведите нас на приступ.

Я обернулся и понял — я проигрываю битву.

Не потому, что людей было мало. Не потому, что стены были слишком крепки. И даже не потому, что мои машины и саперы оказались так уж плохи. Всё это ещё можно было исправить. Я проигрывал иначе.

Войско стояло. Оно сделало всё, что должно, терпело стрелы, кровь и грязь — но в нём больше не было того подъема, того натянутого ожидания, когда люди верят, что вот-вот, ещё миг — и они проломят врага. Штурм распался на отдельные усилия: здесь лезут, там отступают, здесь таран бьёт, а рядом кто-то уже смотрит по сторонам, словно прикидывая, куда удобнее будет отходить, если что.

Это было не бегство. Пока ещё нет. Кажется, это называется «потеря наступательного порыва».

Я видел её в том, как бранкотты больше не кричали, а только тяжело дышали. В том, как сигнальные птицы вспыхивали всё реже — не потому, что их не могли создать, а потому, что на них перестали смотреть. В том, как звуки боевых рогов стали редкими и глухими, потеряв задор и дерзость.

Даже таран бил уже не с яростью, а с упрямством. С тем самым тупым упрямством, которое появляется, когда люди продолжают работать не потому, что верят в успех, а потому что не знают, что ещё делать.

Я понял и другое. Если сейчас ничего не изменить, через час я всё ещё буду стоять тут — но уже как человек, который не приказал отступать. А отступление после такого штурма — это не манёвр. Это признание слабости. Это кровь, пролитая зря.

Я посмотрел на стену. На тех, кто там стоял. Они тоже устали. Они тоже теряли людей. Но они держались. Потому что для них всё было просто: под ногами — стена, впереди — враг. Им не нужно было верить. Им нужно было просто стоять.

А вот мои люди верили. И эта вера таяла.

Я вдохнул. Медленно. Так, как перед нырком. Почувствовал тяжесть доспеха, знакомую, почти родную. Почувствовал, как магия послушно собирается под кожей, как мышцы наливаются упругой, холодной силой. Мир снова стал чётким, резким, собранным в одну линию.

Я больше не мог быть просто полководцем, сидящем на коне. Пришло время быть тем, кем они хотели меня видеть.

Я отвернулся от стен, открыл забрало и посмотрел на Гирена.

— Ладно, дядька, — сказал я спокойно. — Пошли.

Пора нюхнуть говна. Но вслух я крикнул:

— Кому скучно? Я собираюсь сходить и осмотреть стены. Приглашаю всех желающих со мной, сеньоры!

Глава 10

Штурм

Опыт дает понимание происходящего сейчас через прошлое. Но это не логика, не сравнение. Что-то, вообще отличное от осознания. Не оценка, но понимание. Когда делаешь прежде мыслей. Как мастер не думает что