Адмирал Империи – 64 - Дмитрий Николаевич Коровников

Вице-адмирал Суровцев. Валериан Николаевич. Мой старый, мягко говоря, недобрый приятель ещё по Нахимовскому училищу, с которым мы вот уже сколько лет оспаривали друг у друга первенство везде, где только можно: в теории, в астронавигации, в тактике, а теперь ещё и в бою. Он мог бы вызвать Хромцову — как номинального командующего обороной. Мог бы обратиться к Зиминой — как к главе сводной эскадры. Но он вызвал именно меня. Значит, считал меня главным или его сильно задел промах в «Смоленске».

Я выпрямился в кресле и коротко кивнул Жиле:

— Выводи на главный экран.

Монитор вспыхнул. Передо мной возник Валериан Николаевич собственной персоной — высокий, поджарый, с резкими, будто вырубленными из камня, чертами лица и неизменной язвительной ухмылкой, притаившейся в уголке рта. Мундир на нём сидел безупречно — Суровцев всегда следил за формой, даже в разгар кампании. Только вот злые глаза и глубокие, почти чёрные тени под воспалёнными веками выдавали крайнюю степень усталости новоиспечённого вице-адмирала. Он явно не спал всё это время, впрочем, как и все мы. Но держался с уверенностью человека, у которого на руках все карты.

— Александр Иванович, — заговорил он, и его тон сочился той особой, наигранной любезностью, которая у воспитанных людей предшествует откровенной грубости. — Рад видеть тебя в добром здравии. Особенно после всех твоих манёвров в «Смоленске».

— Валериан Николаевич, — я ответил ему в тон, мысленно давая себе секунду на оценку: он сильно раздражён и нервничает, но пытается это скрыть, — А я уж думал, ты так и будешь куковать в «Сураже» без единого литра интария, слать депеши с просьбой о помощи и ждать, пока тебя эвакуируют на буксире. Ан нет — выкарабкался. Чужими молитвами, надо полагать.

Его ухмылка стала шире, но глаза остались ледяными — он прекрасно понял намёк, что я догадался про форты и их топливные баки. Пальцы его, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть сжались.

— Остряк, как и прежде. Впрочем, я здесь не для обмена любезностями. У меня разговор короткий, Васильков, и времени на препирательства нет. Слушай внимательно. Я выхожу на связь один раз. Повторять не стану.

— Весь внимание, — я сложил руки на груди, давая понять, что знаю цену его угрозам.

— Как ты можешь наблюдать на карте, моя эскадра превосходит вашу в два с половиной раза по числу стволов и на порядок — по манёвренным возможностям, — начал он, и его интонация сменила регистр с любезной на жёсткую, как перевод предохранителя в боевое положение. — Через пару часов я выйду на дистанцию залпа. И тогда ни ваши форты, ни ваши израненные линкоры вас не спасут. Я предлагаю тебе, как бывшему однокашнику, единственный шанс сохранить жизни. Условия следующие. Первое: немедленная выдача малыша-императора. Второе: полная капитуляция флота. Третье: безоговорочная сдача столичной планеты. Взамен — жизнь и свобода всем экипажам. До последнего космоматроса. Включая тебя, разумеется.

Я помолчал. Выдержал паузу ровно такой протяжённости, чтобы он уловил: я не испуган, не оскорблён и даже не удивлён его наглостью. В голове мелькнуло: «Вот оно. Мы ждали атаки, а получили ультиматум. Классика Суровцева — попытаться выиграть до боя». Я не выдержал и рассмеялся — не наигранно, а искренне, от души, чувствуя, как внутри, сквозь усталость, пробивается холодный, расчётливый азарт.

— Валериан Николаевич, ты, видимо, перепутал, кто кому должен предъявлять ультиматумы. Ты ведь ещё не победил. Ты даже не начал сражения. А уже требуешь капитуляции. Это что-то новенькое в тактике. Может, в училище ты прогулял ту лекцию, где разъясняли, что требования предъявляют после победы?

— Я предъявляю их до сражения, потому что не желаю напрасной крови, — отрезал он, и в его голосе прорезался металл.

— Ты и не желаешь крови? — я вскинул бровь. — Не смеши меня, Валериан. Я хорошо тебя знаю. Ты просто хочешь взять всё без потерь, потому что знаешь: если сражение начнётся, шансы у тебя невелики. Как не вышло в «Смоленске». Как не вышло в «Сураже», где мы оставили тебя с носом. У тебя, дружище, хронически не получается побеждать, когда напротив — кто-то, кто умеет думать.

Лицо Суровцева пошло пятнами. Ухмылка окончательно сползла, сменившись оскалом, и я увидел, как напряглись желваки на его скулах.

— Ты всё такой же балабол, Васильков. Складно говоришь, пока другие воюют. А сам чем занят? Сидишь на чужом линкоре и строишь из себя стратега флота самозваного императора не достойного короны!

Тут улыбка сползла уже с моего лица. Но ответить я не успел.

— Самозваного, говорите? — неожиданно для меня и всех остальных произнёс в эфире звонкий, чистый, ещё не сломавшийся голос, на экране, рядом с окном Суровцева, вспыхнуло второе.

Это был сам император. Иван Константинович стоял перед камерой в простой белой рубашке, надетой явно второпях, с ещё чуть взлохмаченными после сна волосами, но с лицом предельно собранным. Казалось, сам воздух вокруг него замер. За его спиной, чуть в тени, угадывался силуэт Таисии. Княжна выглядела бледной и осунувшейся, но держалась прямо — и в её глазах, устремлённых на брата, читалась смесь тревоги и гордости. Она только что привела его сюда и, видимо, сама не ожидала, что он заговорит первым.

Суровцев опешил. На долю секунды его челюсть дрогнула. Он явно не ожидал появления государя.

— Господин вице-адмирал, — заговорил мальчик, и его усиленный динамиками голос заполнил всё пространство безраздельно, — вы забываетесь. Вы приносили присягу моему отцу — императору Константину. Вы клялись служить Российской Империи верой и правдой, защищать престол от врагов внешних и внутренних. И вы нарушили эту клятву, перейдя на службу к узурпатору Птолемею Граусу. Ответьте мне прямо: вы считаете себя человеком чести?

Суровцев открыл рот, но император поднял ладонь — коротким, почти небрежным жестом, который тем не менее заставил его умолкнуть. Я видел, как Валериан Николаевич замер, словно кролик перед удавом, и понял: мальчик каким-то образом нащупал ту самую струну, которая задела его сильнее любой угрозы.

— Вы называете меня самозванцем недостойным престола. Что ж, позвольте представить доказательства того, кому вы служите, видимо, считая именно этого человека воплощением достоинства. Операторы, выводите запись, — произнёс он, и в третьем окне голограммы развернулась картинка, записанная ранее со сканеров «Елизаветы Первой».

На ней флагманский линкор первого министра «Агамемнон» в сопровождении нескольких крейсеров и османских кораблей спешно, бросая строй, уходил из столичной системы. Чёткие сигнатуры, знакомые контуры — ошибка исключалась.

— Вот ваш повелитель, вице-адмирал, — голос государя звучал ровно, без капли торжества, и от этого обвинение резало острее. — Вот тот,