Адмирал Империи – 64 - Дмитрий Николаевич Коровников

кому вы служите. Он бежит из сектора боя при первой опасности — как бежал в битве за крепость «Кронштадт», бросив там верные экипажи. Как бежал сейчас, оставив в столице и сторонников, и администрацию, и людей, до сих пор ему верящих. Вы присягнули трусу, который в очередной раз продемонстрировал свою ничтожность. И вы называете себя человеком чести?

Суровцев молчал. Желваки на его скулах то вздувались, то опадали. Я видел, как он пытается подобрать слова и не находит их. Удар пришёлся точно в цель. Мальчик даже не повышал голоса, но каждое слово било, как кувалда в бронеплиту.

— И последнее, напрямую вас не касающееся, — Иван Константинович выдержал паузу, давая тишине сделать своё дело. — Я объявляю амнистию любому кораблю вашей эскадры, который откажется от боя и выйдет из строя. Любому офицеру, который не желает проливать кровь за предателя и труса. Любому космоматросу, который сложит оружие и откажется выполнять преступные приказы старших офицеров. Даю слово императора. А моё слово — твёрдое.

На экранах операторов связи, следящих за эфирными частотами, практически сразу после этих слова вспыхнули индикаторы внутренних переговоров — сразу на нескольких лёгких крейсерах Суровцева и Тихоокеанского флота. Их командиры явно совещались. Пока только совещались, но сам факт этих переговоров, засвеченный приборами, был пощёчиной громче любого залпа. Валериан Николаевич бросил короткий взгляд на свой пульт и, видимо, тоже это заметил. Его лицо исказила гримаса бешенства.

— Это ещё ничего не доказывает! — выкрикнул он, теряя остатки самообладания. — Вы всё подстроили!..

И тут же осёкся. Понял, что каждое лишнее и тем более глупое слово лишь подтверждает его слабость. Понял, что проигрывает эту риторическую дуэль вчистую. И, не закончив фразы, оборвал связь. Мониторы погасли.

В рубке «Афины» наступила та особенная, звенящая тишина, какая бывает после прямого попадания, когда ещё не знаешь, выдержала переборка или нет. Я медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Сердце колотилось где-то у горла, а по спине всё ещё гулял холодок — от того, как этот мальчик говорил с мятежным адмиралом. Я вспомнил, как сам впервые увидел его на троне — маленького, растерянного, со стоящим рядом адмиралом Самсоновым — тогдашним диктатором. Не думал я, что Иван обладает той внутренней сталью, которую ни с чем не спутаешь. И сейчас, слушая императора, я понял, что сделал самый правильный и возможно самый важный выбор в своей жизни, когда поддержал его и Таисию…

— А ведь умеет, пацан, — негромко проронил Аристарх Петрович, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я улыбнулся и молча кивнул. Лицо кавторанга оставалось каменным, но в глазах, когда он бросил быстрый взгляд в мою сторону, я заметил что-то похожее на уважение — нет, не ко мне, а к тому, кто только что словами сделал больше, чем весь наш потрёпанный флот. Старпом, который видел десятки боёв и сотни смертей, сейчас смотрел на экран с выражением, какого я у него не замечал прежде. Теперь и он словно заново увидел своего императора.

Эфир снова ожил — уже не голосом врага, а чередой докладов с постов наблюдения. Корабли Суровцева, только что шедшие на крейсерской скорости, пришли в движение. Жила склонился над пультом, и его пальцы забегали по сенсорам.

— Эскадра противника перешла на «форсаж», — доложил он. — Две колонны, примерно равные по составу. В каждой — чуть больше трёх десятков вымпелов. Ускорение — двадцать единиц хода. Направление — к планете. И… — он прищурился, вглядываясь в цифры, — колонны постепенно расходятся. Первая держит курс прямо на орбитальные укрепления. Вторая забирает в сторону, градусов на сорок.

Я перевёл взгляд на тактическую карту, и замысел Суровцева стал ясен как на ладони. Одна группа кораблей свяжет наши главные силы фронтальной атакой, заставит форты и линкоры вести непрерывный огонь, не давая перестроиться. Вторая тем временем обойдёт нас с «фланга» — или, если позволит скорость, с «тыла» — и нанесёт удар сначала по нам, а затем, по тому, что прикрыть невозможно: по гражданским транспортам, ремонтным верфям и планете, чьи оборонительные кольца всё ещё молчали. Классический двойной охват. Старый, как сама война, и безотказный именно тогда, когда у обороняющихся не осталось резервов.

А у нас их не было.

В общем чате, который к этому моменту снова наполнился голосами, разгорался новый спор. Хромцова и Зимина, теперь снова схлестнулись по существу — но каждая упрямица по-прежнему гнула свою линию.

— Две «линии» нас не спасут! — чеканила Агриппина Ивановна. — Если мы сохраним нынешнее построение, вторая эскадра зайдёт нам во фланг и уничтожит всё, что вне защиты укреплений. Предлагаю замыкать платформы в «сферу» и завести под её прикрытие все боеспособные корабли. По крайней мере, уцелеют боевые корабли.

— И мы потеряем гражданские транспорты! — в голосе Зиминой звенело напряжение. — Их на орбите больше ста единиц, не считая вымпелов, ремонтирующихся на верфях, Агриппина Ивановна! На гражданских судах семьи, эвакуированные из «Суража», раненые, персонал госпиталей, гражданская администрация. Все они физически не поместятся под защиту «сферы». Вы предлагаете их бросить?

— Я лишь предлагаю расставить приоритеты и спасти то, что ещё можно спасти, — отрезала вице-адмирал Хромцова. — Если мы не замкнёмся, Суровцев перебьёт и гражданских, и военных. Если замкнёмся — флот выстоит и продолжит сражаться. Да, транспорты погибнут. Но они погибнут в любом случае, если мы проиграем битву. Это горькая арифметика войны.

— А если всё-таки разделиться? — не уступала Настасья Николаевна. — Выделить часть кораблей — пусть даже небольшую — для встречи второй колонны. Связать её боем, не дать нас обойти. Пусть ценой потерь, но прикрыть гражданских.

— У нас нет этой «части»! — Хромцова уже не говорила, а почти рычала. — В объединённой эскадре императора тридцать вымпелов, из которых реально держат строй лишь половина. Если мы разделимся, каждую группу раздавят поодиночке за считанные минуты. Это не тактика — это гарантированное самоубийство!

— Самоубийство — сидеть и смотреть, как вырезают беззащитных, — парировала Зимина. — Я не для того прорывалась из «Суража» с этим караваном, чтобы теперь обречь его на гибель!

Их голоса перехлёстывались, и я кожей ощущал, как в эфире снова сгущается напряжение. Обе говорили резонные вещи, но ни один из двух путей не давал гарантии успеха. «Сфера» действительно на время сохраняла боевое ядро, но обрекала на смерть гражданских и десантников на БДК. Разделение прикрывало и тех и других, но делало каждую группу слишком слабой. Третий вариант, который я держал в голове, был слишком дерзким, чтобы озвучивать его сейчас, когда спор ещё не достиг точки кипения. Но я знал: рано