Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

Договорить он не успел, потому что Лапшин, растянувшись в улыбке, его перебил:

— Некоторые мои знакомцы мне по гроб жизни обязаны. Я ведь не только ромашковым чаем отпоить могу, но и цианистым калием попотчевать. За всякими просьбами они ко мне тут обращались, было дело. Таких немного, но имеются.

Чугунов даже опешил от такой дерзости. Еще день назад Лапшин дрожал, как осиновый лист, от одного только взгляда в его сторону, а тут, гляди, хвост распушил.

— Дохтор, ты, конечно, человек полезный, не спорю. И бравада твоя мне понятна. Но уясни себе одно. Ежели свернешь с выбранного пути, то бишь с нашего пути, или на чужих выведешь, я тебя потом с того света достану. Ты вроде исправляться стал, вот и не вздумай дурить.

— Да, Анциферович, зацепил ты Федора Николаича, — улыбаясь, произнес Рыжий.

Он как раз проверял револьвер. Откинул барабан в сторону, направил ствол рядом с Лапшиным и сухо щелкнул.

— Больше так не шуткуй.

Доктор побледнел, закашлялся и схватился за раненый бок. Потом затараторил, глядя на Чугунова:

— Да куда мне теперь от вас деваться, Федор Николаевич? Я и сам понимаю, что без вас я тут пропаду. Я теперь к вам до Одессы привязан, не меньше.

— Это ты верно уяснил, — процедил Рыжий.

Чугунов накинул бурнус, затягивая пояс, и махнул рукой в сторону Семена.

— Ладно, будет вам. Я про серебро спросил потому, что немного у нас его. Так что, Андрей, вы с должниками Лапшина постарайтесь разговориться, коли они и вправду имеются. А мы с Семеном деньги попридержим покуда. Вдруг кого умаслить придется для пользы дела. Хотя и ты возьми немного серебра, да меди, авось пригодится.

Лапшин перевел взгляд на меня.

— Андрей, давай выдвигаться, и правда рану обработать надо, не дай Боже сепсис какой.

Чугунов окинул нас взглядом и кивнул.

— Ну что ж, братцы, с Богом.

Я подошел к двери сарая, приоткрыл ее, во дворе ни души.

— Пора, — махнул я рукой и юркнул к бреши в заборе.

Аккуратно протиснул голову, чтобы осмотреть улицу, кажись, никого. Я вылез первым. Федор Анциферович следом, но рана не давала ему прыгать сайгаком. Пришлось подхватить болезного и вытаскивать почти волоком. Еще немного, и мы оба стояли снаружи, отряхиваясь от пыли.

— Да твою ж…! — выругался я на осла, который заревел во дворе напротив и заставил меня вздрогнуть. — Какой голосище мерзкий!

— Андрей, не так громко. А то и десяти шагов не пройдем, тем паче по-русски не стоит. Давай держись ближе, не отставай.

— Добре, Федор Анциферович, идем молча. По нашему маршруту все понятно?

— Перво-наперво в аптекарскую. А далее по моим лавочникам-знакомцам.

— Угу, только вот мне конкретная аптекарская лавка нужна, Сулеймана аль-Фахри. Знаешь такого?

— Кто ж в Адене не знает Сулеймана, Андрей. У него лучшие «Слезы Аравии» на всю округу.

— Что? Какие слезы, лекарство что ли?

— Да, настоящая сомалийская мирра в золотистых каплевидных самородках. Именно самородная, а не та, которую сборщики получают, когда надрезы делают на дереве. На вид смола обычная, а по правде, очень ценная. И рану любую залечит, и от лихорадки убережет. Она-то мне и нужна сейчас, да и вам с Чугуновым и Семой не мешало бы ссадины помазать, а то не сегодня, завтра гноиться начнут, климат тут такой, морской. От малейшей занозы гангрену получить можно. Хотя ты, наверное, и в Сагалло сам успел это понять.

— Подлечимся, Федор Анциферович, ты главное, доведи до этого Сулеймана.

— Это дело несложное, главное, чтобы он на месте был. Погодь, а ты откуда про Сулеймана знаешь и почему к нему нужно?

Я знал, что рано или поздно Лапшин задаст мне этот вопрос, поэтому ответ подготовил заранее.

— А это, Федор Анциферович просьба отца моего. Незадолго до боя в Сагалло, он сказал, что бывал у этого Сулеймана, и оставил у него свой кисет. Так-то кисет как кисет, ничего особенного. Но вещь эту дед еще с турецкой привез трофеем, семейная реликвия короче.

— Дело хорошее, Андрей. Сулейман человек порядочный, наверняка вещицу припрятал, не переживай, я его давно знаю. Помогу договориться, чтобы вернул твой кисет.

Пройдя вдоль низкой стены шагов двести, мы почти никого не встретили. Потом прошмыгнули в широкий проход, где нас тут же подхватила уличная толпа.

Вот это уже был портовый город во всей красе. Не Одесса, конечно, но жизнь кипела. Ослы перли навстречу, навьюченные плетеными корзинами. Кто-то ругался за верблюда или с самим верблюдом. Часто попадались водоносы с бурдюками. Торговцы орали, босоногая пацанва носилась сломя голову.

Лапшин шел рядом. Видно было, что он слегка ожил. Все-таки раньше бывал тут, и места ему эти знакомы.

Я двигался следом и старался запоминать ориентиры. Чувствовалось, что память Добрецова в очередной раз готовит путь отхода. Или фиксирует детали, которые я сам бы ни в жизнь не подметил.

Вот узкий проход, где грабителям легко зажать прохожего с двух сторон. Думается, такое тут не редкость. Ага, верно: вон на углу и наблюдатель примостился. Видать, жертву поджидает, а потом подельникам знак подаст.

Дальше, под низким навесом я приметил лотки, за которыми можно незаметно юркнуть за стену и скрыться с улицы.

А крыша над мясной лавкой подходила для огневой точки. Обзор на перекресток отличный. Простреливаться будет почти половина квартала.

Вообще надо бы разобраться с этими непонятными знаниями, доставшимися мне от Андрея Добрецова из XXI века. Их много, а понять, как следует подумать об этом все недосуг.

— Не зевай, — бросил через плечо Лапшин. — Здесь карманников, что чаек в порту.

Чем дальше мы шли, тем малолюднее становилось. Доктор наконец сбавил шаг.

— Вон, кажется, тут.

Над входом лавки висел выцветший тряпичный навес, в дверном проеме на сквозняке колыхалась кисея. Изнутри шибануло сухими травами и чем-то аптекарским. На жаре такие ароматы и мертвого поднимут.

— Чего встал? — шепнул Лапшин. — Это она и есть, та самая лавка Сулеймана аль-Фахри.

— Воняет здесь вашей медициной, — попытался я отшутиться.

Мы вошли в полутемное помещение. После изнуряющей жары тут казалось даже прохладно. Но травы и снадобья и правда воняли чересчур.

Интересная у них аптекарская лавка. Никогда таких не видел. На глиняных полках, выбитых прямо в стене, стояли склянки с сухоцветами. В колбочках лежали какие-то порошки, еще много всего непонятного. На прилавке медные весы и ступка.

Из полутьмы появился смуглый старик с седой щетиной. Посмотрел на Лапшина, потом на меня. Потом отчего-то на мои сапоги. По взгляду стало ясно, что на радушный прием рассчитывать не стоит. Но вдруг