Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

Чугунов перевел взгляд на меня.

— Вы, судя по вони, в аптеке были?

— Были, — ответил я. — Подлатали доктора нашего, ну и кисет отца нашелся. Вот только мне за ним утром на старую пристань сходить нужно.

— Чего еще за кисет? — не понял Николаич.

Я быстро пересказал ту же легенду, что уже говорил Лапшину. Чугунов слушал молча, и в какой-то момент смекнул про что я говорю.

— Дело доброе, — произнес он. — С тобой пойду на всякий случай. Я сегодня у старой пристани уже крутился, дорогу знаю.

— Добре, Федор Николаевич.

— По знакомцам-то ходили? — спросил Рыжий.

Я кивнул на доктора.

— Да уж куда с такими ароматами, за версту воняет, и на патруль напороться немудрено.

— Федор Николаич, — продолжил Семен. — Я вот что подумал, коли с деньгами у нас не густо, то может завтра на базаре или еще где планшет продать. Ну или выменять на что?

— Это тот, с канонерки из каюты Деверо? Ты что его с собой все это время таскал?

— Ну да, сами же сказали, чтобы я карты собрал и с собой… Ну я его прихватил к поясу кушаком, да так и ходил.

— Сперва надо глянуть что там за карты, дай-ка его сюда.

Семен открыл добротный кожаный планшет, видимо, такой французским офицерам по уставу положен, и вытащил бумаги.

— Гляди-ка, и карты добрые, токмо на французском все. Вот Красное море, Аденский залив, вон гляди и Обок, Таджура, Сагалло, все имеется.

Чугунов вытащил из бокового кармана еще несколько бумаг, одна выделялась вощеной обложкой и надписью внизу.

— Это что? — спросил он. — Анциферович, глянь-ко.

Лапшин взял бумагу осторожно, развернул к свету.

— Похоже, служебное удостоверение или предписание. Тут имя, Арман Деверо. Капитан канонерки «Метеор». Печать морского ихнего ведомства в Обоке.

— Вот оно как, — протянул Рыжий.

— Андрей, подь сюды, — уже ко мне обратился Чугунов. — Глянь, это что, подпись Ашинова, или мне мерещится? Бумага была желтоватая, местами затертая. Сверху арабская вязь, а ниже, в самом углу, стояла подпись Н. Ашинов.

— Федор Анциферович, — сказал я тихо. — Тут документ любопытный, отвлекитесь.

Лапшин взял лист, молча зашевелил губами, начиная хмуриться. Перевел взгляд на подпись Ашинова, на соседнюю вязь и на странную печать.

— Ну что там? — не выдержал я.

— Э-э.… если я правильно понял, то это бумага о праве владеть землей подле Сагалло. Тут сказано, что участок передается под поселение, постройки, церковь нашему Николаю Ашинову.

— А подписи-то чьи? — не выдержав влез Чугунов.

Лапшин снова опустил глаза к документу.

— С русской стороны Ашинов, а вот второе имя султана Мухаммада Лойта. А рядом, кажется, подпись имама Мухаммада Али как свидетеля. Тут сложно, я не все разбираю, но смысл кажись такой.

Чугунов медленно взял документ, поднес ближе к глазам, будто сам понимал арабскую вязь, потом оглядел нас всех.

— Выходит, братцы, что лягушатники нас разгоняли незаконно?

— Выходит, так, — улыбнулся невесть отчего воодушевившийся Сема.

— А еще документ этот, считай, приговор нам, — вздохнул я. — Французы за ним охотиться станут, ведь если он всплывет в нужном месте, то им отбояриваться долго придется, а потому искать они его крепко будут, а с ним и нас. Думаю, что уже начали…

Глава 10

Родственнички

— Сема, у тебя документы Деверо?

— Так точно! — отозвался Рыжий и, протянул их уряднику.

Чугунов аккуратно сложил документ с подписью Ашинова и убрал в вощеную обложку удостоверения, а потом себе за пазуху.

— Пока пущай полежит у меня. В Адене его некому передать. А вот уже в Одессе видно будет, что с ним сделать. Еще лучше, конечно, чтобы бумага в Петербург попала. И не абы кому.

— Только вот откуда нам это узнать? — сказал я.

— Да хоть военному министру, хоть в канцелярию Его Императорского Величества, — неожиданно вспылил Семен. — Главное, чтобы не замылили. А то выходит, мы Новую Москву строили, душу вкладывали, а без этой бумаги вся затея разбойничьей и незаконной выглядит для общества. Да и самому Ашинову с архимандритом может каторга на родине светить. Так что, бумага эта шибко ценная.

— Семен, ежели ты хочешь, чтобы все о ней узнали, то надо сразу в «Новое время» или в «Правительственный вестник» ее нести, — подхватил Лапшин. — А то от военного министерства или канцелярии она все равно в министерство иностранных дел попадет, а там сами понимаете…

— Ты к чему клонишь, Анциферович? — спросил Чугунов.

— К тому, что министр иностранных дел у нас нынче Николай Карлович Гирс. А он изначально противился отправке Ашинова в Абиссинию. Уж почему, того не ведаю, и Николай Иванович о том не рассказывал. Знаю, что очень тяжело ему было поддержку властей искать. Нашлись, конечно, и те, кто поддержал, например Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, губернатор Нижнего Новгорода Баранов, морской министр Шестаков. Точно, что и другие были, перечислил лишь кого помню. Но без них похода бы нашего не случилось.

— А в «Новом времени» знаю есть журналист Суворин. Он в своих статьях поддерживал Ашинова перед экспедицией. Думаю, ему этот документ очень интересен будет и в стол не пойдет.

— Да уж, Федор Анциферович, силен ты в политике, ничего не скажешь, — ответил урядник.

— Ничего особого. О том мне Николай Иванович разоткровенничался, когда у него сердце прихватило. Он хоть и крепок здоровьем, но, видать, натерпелся с этими чиновниками. Да и климат тут непривычный.

— Верно дохтор толкует, — продолжал ерзать Рыжий. — Нам бы в Одессу попасть или любой другой наш порт, а там я хоть пешком до Петербурга, но до писаки этого доберусь и документ передам.

— Резкий ты, Семен, — перебил его Чугунов. — Такое с наскоку не решается. Обмозговать надобно, а потому угомонись покуда. Скоро полночь, а утром нам с Андреем на старой пристани надо быть. Давай уже на боковую!

Урядник укрылся бурнусом и уже через минуту засопел. Рыжий вернулся на свою циновку, и тоже вскоре затих. Только Лапшин еще какое-то время возился, проверяя, как заживает рана.

Меня же одолевали мысли, оттого и сон никак не шел. Я лежал с открытыми глазами и смотрел на звезды сквозь дыру в крыше сарая.

Память Андрея Добрецова. Откуда она взялась вообще? И почему это со мной произошло? Не может же быть какой-то магией или наведенной порчей. Да и на душевнобольного я не похож. У нас в станице был блаженный Ермол, так