Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

Чугунов принял ее, поглядел на араба, и надел на шею:

— Благодарствую, Хасан, это, пожалуй, то, что нам нынче очень пригодится, даже больше денег, — прижал он руку к груди и чуть склонил голову. — Да воздаст тебе Аллах сполна за доброту твою! Да хранит тебя Всевышний на всех путях твоих.

Хасан выслушал благодарность, в ответ приложил руку к груди, слегка склонив голову, а затем поднявшись пошел по своим делам.

Мы остались сидеть подле Лапшина. Сема привалился к борту, прикрыв глаза. Чугунов, молча глядел на наполненный ветром парус, а я смотрел в воду, облокотившись на борт.

Я не помню, в какой момент уснул, как и все остальные, помню лишь последние фразы, которыми мы перекинулись с Чугуновым и Лапшиным, а потом словно свет выключили. Накопленная усталость, наверное, дала о себе знать.

Разбудил меня шум. Не выстрел на этот раз и даже не крик, слава Богу. Босые ноги топали по палубе, арабы громко переговаривались. И в голосах, хоть слов я и не разбирал, чувствовалось радостное возбуждение.

Я открыл глаза и разглядел солнце, что стояло уже высоко. Сема рядом тоже зашевелился, потер кулаком лицо. Лапшин, бледноватый, лежал с открытыми глазами.

Я поднялся, подошел к борту и посмотрел туда, куда были направлены взгляды арабов.

Сперва я увидел только светлую полоску над водой, такую невнятную, что ее можно было принять и за облако. Потом из нее начали проступать крыши, низкий берег, редкие мачты у воды и тонкие, почти игрушечные издали башни минаретов.

Впереди показалась Аден.

Глава 9

Микстура Смирнова

С воды Аден выглядел внушительно. Оно и понятно, город-порт был на оживленном торговом маршруте, и жизнь здесь кипела. В XIX веке из пыльного поселения Аден он вырос в мощный британский аванпост на пути в Индию.

Когда увидел этот зажатый в скалах город, то сперва не понял, на кой черт моему дяде Аркадию тут ошиваться. Ведь отец настоятельно велел встретиться с ним перед смертью. Но какие тайные дела можно проворачивать в этом шумном муравейнике под присмотром англичан, мне пока совершенно непонятно. Ну что ж, будем посмотреть, как говорят в Одессе.

Приближался низкий берег, усеянный домами с плоскими крышами, что прижимались к самой воде. Вон минареты и старые стены фортов на черных вулканических склонах. Сейчас они больше походили на декорацию, чем на настоящую крепость.

Снующих матросов, торговцев, военных и праздношатающихся я заметил сразу, еще издали. Портовая жизнь кипела, судов было до хрена и больше. Гавань была забита мачтами и трубами. Вон у причалов притулились десятки самбуков вроде нашего, а на рейде замерли огромные дымящиеся пароходы. Военные корабли выделялись на фоне прочих посудин, я насчитал пять разных классов. Лодки сновали туда-сюда, люди на берегу что-то тащили, о чем-то спорили, в общем галдели знатно.

После ночного боя мы, ей-богу, умотались. Рыжий молчал и стоял у борта, вглядываясь в берег. Лапшин держался за перевязанный бок и морщился. Но ходить уже мог сам, что было немаловажно.

Когда самбук вошел в ту часть гавани, где лодок и мелких посудин толкалось больше всего, Хасан подошел к Чугунову. Сказал что-то, и Лапшин перевел:

— Сходим на берег в районе складов. Там люди его брата, и глаз лишних поменьше. Иначе рожи наши рязанские, — это он, видать, уже от себя добавил, — срисуют на раз.

Мы кивнули. Ему лучше знать, как тут поступить.

Пока самбук продирался между чужими бортами и вездесущими лодками, люди Хасана принесли нам местную одежду на замену, поприличнее той, что была на нас прежде. Казачью справу бросать никто не собирался. Ее увязали в один большой тюк, туда же пошла и одежда доктора.

От широкой арабской души Хасан одарил нас бурнусами блеклых цветов: серого, песочного, выгоревшего бежевого и почти белого. Бурнус оказался чем-то вроде плаща с капюшоном. Под него пошли простые туники, широкие штаны местного кроя и наши сапоги.

С обувью, конечно, выходила нестыковка, но других вариантов не было. Хотя похожие носили кочевники в пустынях, так что особого внимания они привлечь не должны.

На головы нам накрутили тюрбаны. Люди Хасана проверили, как мы справляемся, поправили, где надо, и дали несколько подсказок.

— Говорит, теперь сойдет, — перевел Анциферович. — Сразу понять не должны, если сами на рожон не полезем.

— Благодарствую, Хасан, — Чугунов приложил руку к груди.

В этом наряде Федора Николаевича и впрямь можно было принять за местного, загорели мы все знатно.

Потом он повернулся к нам:

— Оружие, братцы, светить нельзя. Винтовки в тюки замотаем. Револьверы у каждого под бурнусом, но так, чтобы, не дай Бог, не вляпаться.

— Это понятно, Николаич, — ответил Рыжий.

Самбук приткнулся бортом к причалу, откуда должна была начаться разгрузка. Мы стали прощаться с нашими арабскими знакомцами. За короткий срок пришлось с ними пройти немало. И мы даже без знания языка стали понимать друг друга. Даже не всегда словами, порой хватало взгляда или жеста.

Долгих расшаркиваний не было. Время поджимало у всех. Но по взгляду Хасана, который смотрел нам вслед, я понял, что случись оказия, к этому человеку можно будет обратиться за помощью.

Я оглядел длинные низкие склады, потрескавшиеся стены, нагромождение пустых бочек, загорелых до черноты грузчиков, которые сновали туда-сюда.

Хасан выделил нам провожатого. Это был Юнус, тот самый арабский стрелок, что подходил ко мне во время боя.

Сначала шли меж складов. Потом нырнули в узкий проход. Тут сильно воняло рыбой и еще целым букетом хрен пойми чего. Дальше свернули вдоль длинной стены, потом еще раз. Я сразу отметил про себя, что, если тут придется уходить от погони, без знания всех этих улочек будет тяжко.

Сема шел рядом с Лапшиным, придерживая его под руку. Доктору было трудно держать темп. По лбу уже стекал пот. Оставалось надеяться, что сдюжит.

Кривой переулок вывел нас к заднему двору маленькой неприметной харчевни. Будь я один, прошел бы мимо и даже не подумал сунуться. Низкий навес, обшарпанная стена, пустые бочки, корзины и мешки кучей свалены.

Юнус первым скользнул к двери и постучал. Мы остановились в тени, и уже скоро услышали движение. Дверь приоткрылась, и показалось сухое стариковское лицо.

Федор Николаевич не стал тратить время. Вынул из-за пазухи медную подвеску, что дал нам Хасан, и