Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

руку на сердце, признаюсь: никто меня там не ждет. Родители в сырой земле, семейным очагом не обзавелся. Была сердечная привязанность, да только девица та слишком юна, и скоро ее увлечение старым воякой уступит место пылкому чувству к какому-нибудь безусому корнету, — я мерно раскуривал трубку, выдерживая театральные паузы, дабы плести для Кемпэйтай свою новую легенду. Она была прихотливо сплетена с подлинными событиями моей жизни, а посему я мог подтвердить её любыми свидетельствами. — С другой стороны, я снискал расположение графа Рокур и, смею надеяться, нашел общий язык с господином Эдмоном Клоделем. До такой степени, что мне было даровано высокое доверие испытать их французские «Лягушки». А потому я осмелюсь предложить вам сделку. Вы не чините мне препятствий, дозволяя жить и трудиться здесь, в Японии, а по окончании моих изысканий над противошагоходными орудиями — соизволите пристроить меня, по примеру господина Ямады, консультантом или советником при какой-либо достойной организации. Я же, со своей стороны, приложу все старания, дабы добывать для вас ценные сведения от французской стороны.

Гости безмолвствовали. Скрытые масками, их лица оставались для меня тайной; лишь два белых овала с узкими прорезями для глаз — ни узоров, ни признаков человеческих чувств. Даже жесты их были донельзя скупы. За все время моей речи ни офицер, ни штатский не шелохнулись. Точно изваяния или куклы, стояли они, внимая каждому моему слову.

Наступила тягостная тишина. Вряд ли они владели искусством безмолвного внушения, а посему было ясно: тот, кто первым подаст голос, и есть старший в этой паре. Однако с ответом они не спешили.

— Господин Гриневич-доно, — негромко произнес гражданский, — мы вас выслушали.

Он поднялся и с полным спокойствием направился к выходу. Штатский проследовал первым, за ним, чеканя шаг, удалился офицер. Никаких определенных ответов. И осталось неясным: желали ли они помучить меня ожиданием, дабы выторговать условия повыгоднее, или же решили подвергнуть меня тайной проверке, прежде чем войти в дело.

Про себя я в сердцах выругался. Ощущал я себя невольным актером в скверном балагане: все вокруг играли, опираясь на выучку и знание партитуры, меня же бесцеремонно вытолкали на подмостки, приказав играть роль, о которой я не имел ни малейшего представления. И ладно бы, коли суждено было мне изображать какое-нибудь дерево — махать веточками на заднем плане и помалкивать. Но нет, в этой пьесе на меня возложена одна из главных партий, а я, ко всему прочему, и афиши-то не видел!

Теперь оставалось уповать лишь на свои умения: на дерзость да на солдатскую удачу. Ну, и на чутье, казаку присущее. До сей поры удавалось не затянуть петлю у себя на шее, лавируя меж тонких, невидимых нитей разведок сразу трех держав. Главное — самому не спутаться в этом клубке да помнить, что сведения, доставляемые мною французам, равно как и то, что удастся выведать у них для японцев, должны неукоснительно направляться в Россию. Благо, каналы связи теперь известны.

А ведь если Кэмпэйтай соизволит ответить на мое прошение милостью, то мне куда сподручнее станет разъезжать по стране, посещая рауты и собрания. К тому же, добрые отношения с одной из правящих партий открывают передо мною многие двери, и если вдуматься — положение мое не такое уж скверное. Я не скрываюсь от контрразведки, напротив — служу ей верой и правдой. А то, что я постоянно на виду, так это даже на руку: поди уследи за тем, кто у всех перед глазами мелькает. Недаром говаривали: хочешь что-либо спрятать — положи на самое видное место.

Глава 34

Ночь прошла в тревожной тишине — ни призрака убийц, ни тяжёлых шагов жандармских чинов не нарушили моего покоя. Зато едва рассвет забрезжил серым, мутным светом в узких окнах гостиничного коридора, едва я, оправив мятую рубаху и натянув брюки, вышел в поисках умывальни, как столкнулся с Марией.

Она появилась из соседних дверей одновременно со мной, словно само провидение столкнуло нас в этот ранний час. Одетая в изящное прогулочное платье, сдержанное и строгое, она казалась видением среди казённой обстановки отеля. Рядом, словно тень, неотступно следовала няня.

— Вы уже отбываете? — негромко спросил я, бросив беглый взгляд по сторонам, где в полумраке замерли дверные проёмы, таившие, казалось, тысячи чужих тайн.

— Да, — Мария отозвалась едва слышно, и в её голосе прозвучала нотка затаённой скорби. — Часа два назад явился граф Рокур и настоял на нашем скором отъезде.

Она вздохнула — искренне, без тени притворства — и, опустив очи долу, метнула быстрый, почти умоляющий взгляд на свою спутницу.

— Ах, батюшки, — тотчас спохватилась няня, словно уловив незримый приказ, — платок-то свой я, кажется, в номере позабыла. Прошу покорно извинить.

Старушка низко поклонилась и засеменила обратно, оставив нас в утренней тишине коридора.

— Мария… — позвал я, едва выговаривая имя.

Сердце моё сжалось от острой, жгучей вины. В каких чудовищных играх, в какой паутине шпионажа и политических распрей, где жизнь человеческая ценится не дороже ломаного гроша, я невольно запер это хрупкое, чистое создание?

— Прошу вас, простите меня… — вырвалось у меня.

— Вам не за что просить прощения, Симон, — ответила она тихо, и в её голосе дрогнула струна, отозвавшаяся в моей душе печалью.

Она шагнула ближе, и я ощутил едва уловимый аромат лаванды, исходивший от её наряда. Мягкая, обтянутая тонкой лайкой перчатка легла на мою щеку, осторожно коснувшись грубого шрама — памятки о недавней схватке. Она подняла на меня взор — боязливый, полный немого вопроса и девичьей тревоги. Я затаил дыхание, превратившись в камень, не в силах ни молвить слова, ни отвести глаз от этого лица, озаренного бледным светом угасающего утра.

Эта юная, отважная дева взирала на меня с чувством, в коем мешались почтительность и глубокое сердечное сожаление. В её светлых, живых очах я прочёл то самое выражение, что привык встречать у новобранцев перед первым в их жизни боем: решимость и готовность поставить на кон всё, что имеешь. Быть может, для неё сие — лишь захватывающее приключение, о коем она в будущем станет рассказывать гимназистским подругам, греясь у самовара? А быть может, и нет — коли в Управлении заставили её подписать бумаги о неразглашении, то и тайна сия ляжет на её душу тяжким грузом. Как бы то ни было, Мария, волею судеб втянутая мною в этот водоворот, держалась с удивительным достоинством, не