Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

— Ящик⁈ — изумился старик, но, к чести его, допрос устраивать не стал, лишь указал на неприметную дверцу за прилавком.

Мы вдвоём быстро, без лишнего шума, выволокли тяжёлый ящик из машины, прихватив заодно и плотно упакованную сумку.

— Гриневич, вы совсем с ума спятили? — зашипел старик уже на чистом русском языке, пока мы втаскивали груз в душную кладовую. — Это ведь… Вы… Вы самый отчаянный идиот из всех агентов, коих мне доводилось встречать!

— А я, батюшка, не агент, — тихо усмехнулся я. — Я человек военный, мне все эти ваши шпионские хитросплетения — что оглобля в колесо. Держите.

Я сгрузил ему не только новейший образец вооружения с четырьмя снарядами, но и сберёгшиеся копирки приказов о поставках, подробные чертежи и целую кипу свежих фотографий. Думаю, этого с лихвой хватит нашим учёным мужьям, чтобы чесать затылки не один месяц. Поскольку нынче мастерская Итиро была с головой погружена в валовое производство, а не в изыскания, новой пищи для Управления в ближайшее время ждать не приходилось. Разве что я приложил ещё отчёт о том, в чьи именно руки и в каких количествах уходят японские «трубы».

Печальней всего было то, что, по моим расчётам, лишь три десятка труб оседали в частных руках, тогда как добрая сотня с четвертью отправлялись прямиком в действующую армию. Газеты вовсю трубили о жарких стычках на юге Сахалина, где наши «Скоморохи» успешно теснили неприятельские «бочки» и свежие французские корпуса. Однако, судя по обрывкам донесений, в дело пошли средние шагоходы, о чём я узнал случайно, трудясь в особняке некоего господина Сайто, заведующего морскими перевозками.

Сайто, хоть и не шёл ни в какое сравнение с Ямадо по богатству, слыл страстным собирателем всякой всячины. Его дом напоминал лавку старьёвщика: от пола до потолка всё было завалено идолами, фарфоровыми безделушками, вазами и антикварной мебелью. Среди этого хаоса мы и вели наши фортификационные изыскания.

Пока я корпел над планом-схемой, Сайто, попивая чай с Итиро, завел любопытный разговор:

— А скажите, ваши трубы возьмут «черепах»? — поинтересовался он, небрежно помешивая чай.

Итиро, позабыв об осторожности, ответил:

— Должны бы… — он замялся, бросив на меня быстрый взгляд. — Русские «Скоморохи» имеют лобовую броню в двенадцать миллиметров; их, почитай, можно с пулемёта вскрыть, коли устроить перекрёстный огонь. Наши «бочки» — иное дело: двадцать миллиметров, да форма скругленная, отчего они порой и прямое попадание бомбы держат. Но мои трубы пробивают их в лоб — Гриневич-доно тому свидетель. Что же до «черепах»… Там тридцать миллиметров брони. Признаться, это чудо техники порой даже полевая артиллерия не берёт, чего уж требовать от трубы?

— А ежели меня вздумают атаковать с применением этих самых «черепах»? — нахмурился заказчик, явно примеряя угрозу на свою шкуру.

— Исключено, — отрезал Итиро. — Насколько мне ведомо, производятся они пока в малом числе, и все до единой машины уходят на Сахалин…

Я слушал, затаив дыхание, впитывая каждое слово, чтобы при первом же удобном случае передать всё Щербаку. О новейших машинах врага мне доселе слышать не доводилось. Расспрашивать Итиро напрямую было делом рискованным — вызовет подозрения. Потому я решил действовать иначе: дождавшись перерыва в работах, я тайно условился о встрече со своим французским приятелем, Кэпом. Было ясно: информация о «черепахах» стоит того, чтобы рискнуть.

Жан за эту неделю, казалось, постарел на добрый десяток лет. Мы встретились в ресторане: я вознамерился пообедать, он же, судя по всему, пришёл сюда с единственной целью — забыться в винных парах. Несмотря на мою просьбу о серьёзном разговоре, он с порога потребовал коньяку и успел осушить добрую половину бутылки ещё до того, как официант принёс мне салат. К тому моменту, как я принялся за закуску, Жан уже наливал вторую треть.

— Настолько всё паршиво на службе? — поинтересовался я, не скрывая холодного равнодушия. Что эта французская скотина решила надраться в стельку, меня занимало мало; куда больше меня интересовало, не проболтается ли он под хмельком чего ценного.

— Паршиво? — Жан горько усмехнулся, глядя на янтарную жидкость в бокале. — Не то слово, друг мой! У меня уже второй однокашник «погорел» в «Лягушке». Я, конечно, был наслышан, что вы, русские, воюете лихо, но чтобы с таким остервенением! Раньше как всё чинно было? Выстроились полки, укрепились — и лупите друг друга по правилам, а тут… Вы же используете нас как приманку! Идёт, скажем, ваша рота с одним «Скоморохом» на виду, естественно, на лёгкую добычу выскакивает наша группа «Лягушек», да только прежде вашей роты в засаде засели сапёры со связками взрывчатки. Наши машины проходят, проходы подрываются, шагоходы валятся, как подкошенные, а ваш «Скоморох» потом методично расстреливает их в упор. Где вы только нахватались этой чертовщины⁈

— В Англо-бурской войне, — ответил я, невозмутимо отрезая кусочек курицы. — Мы так англичан в ущелья заманивали. Минировали всё заранее, заводили их кавалерию в ловушку, а после подрывали выходы. Затем с гребней обстреливали, замыкая огневой мешок. Если бы вы со своими союзниками-англичанами общались по-человечески, вы бы об этой тактике узнали ещё лет десять назад.

— Так вот как вы их тогда обували⁈ — француз вытаращил глаза, на миг забыв о бутылке. — Постой… А ты откуда знаешь? Неужели сам там бывал?

— У меня дома, в Петербурге, под стеклом в раме висит памятная грамота за подписью самого генерала Кристиана Де Вета, — я пожал плечами, делая вид, что в этом нет ничего особенного. — К слову, превосходный был военачальник. В его отрядах царила железная дисциплина, а сам он, в отличие от того же Боты, всегда прислушивался к советам иностранных спецов. Он высоко ценил мастеров ночных налётов. Именно под его началом и была выкована основа для тех самых тактических приёмов, от которых вы нынче несёте такой урон.

— В каком смысле? — поинтересовался Жан. — Ты про…

— В том смысле, — отозвался я, пригубив вина, — что маневр есть главное оружие. У каждого бойца в отряде Де Вета имелось по паре сменных лошадей, что позволяло нам покрывать до сотни вёрст в сутки. Генерал-то и вбил нам в головы: оборона — это не сидение в яме, а глубина маневра и знание путей отхода. Он же учил нас расставлять капканы для врага, дерзнувшего преследовать отступающих. Более того, он в