Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Арисака, доселе молчавший, сдержанно кашлянул: — Не забывайте, Гриневич-доно, что «Черепаху» в одиночку не пускают. В прикрытии у неё две «Лягушки» всегда неотступно следуют, да пулеметная рота для отражения пехоты. А как мастерская Итиро-сана обороты наберет, так приставим к ним ещё и противошагоходные мобильные батареи.

— Выходит, собираетесь противошагоходные «трубы» как полевую артиллерию применять? — я не скрывал изумления. — И планируете сводить их по четыре расчета в одну батарею?

Генерал глянул на меня прищуренным, пронзительным взглядом, словно взвешивая на невидимых весах, кто я — пытливый вояка или засланный шпион. Видимо, мои манеры и искренняя страсть к технике убедили его в моей искренности, и он продолжил, понизив голос:

— Пока по два расчета. Трубы эти в тандеме — сущий дьявол. Одна пробивает щит, обнажая «мясо» машины, вторая бьет уже наверняка. Впрочем, — он тяжело вздохнул, — реальный бой всё чаще посрамляет бумажные расчеты. Донесения с фронта гласят: ваши бывшие товарищи, Гриневич-доно, научились вскрывать позиции наших орудий с пугающей зоркостью. Стоит лишь один раз огрызнуться «трубе» — и расчету приходится бежать, бросая всё, чтобы не попасть под ответный огонь. Так что, признаться, кроме вашего случая, мы пока не имеем достоверных свидетельств того, что «труба» способна приземлить «Скомороха».

— Вы изволите говорить о той памятной схватке у резиденции Ямадо-сенсея? — решил я уточнить, не сводя глаз с лица генерала. — Или же о том самом случае, когда мне удалось сжечь «Бочку» из переносной трубы?

Арисака болезненно поморщился, словно от старой зубной боли.

— Я наслышан, — глухо отозвался он. — И поверьте, я уже высказал господину Итиро всё, что полагается, за его преступное легкомыслие. Отправить на полевые испытания свои «чудо-трубы» первых версий, минуя меня, минуя технический контроль — это безумие. Те самые образцы, что прикладываются к плечу… Из-за его поделок мы положили не менее четырех десятков славных воинов. Всего в пекло ушла сотня снарядов. Восемьдесят два было отстреляно. Восемнадцать вернулись к нам, не сработав вовсе. Остальные же… Либо попали в руки ваших соотечественников, либо погубили тех, кто осмелился их применить. Вы, Гриневич-доно, обладаете редкой физической силой и закалкой, потому-то и смогли удержать это адское орудие в миг выстрела. Остальные — нет. Из сорока несчастных в живых осталось лишь восемь, включая вас. Семеро из них — в состоянии столь плачевном, что лишь чудо может вернуть их к жизни.

— Истинное оружие самоубийцы, — я не удержался от горькой усмешки.

— Скорее, оружие последнего отчаяния, — тихо поправил Намбу. — Когда на тебя, изрыгая пламя, несется многотонная стальная громада, уж лучше рискнуть всем, поставив жизнь на кон, нежели покорно склонить голову пред неизбежным.

— Полноте, господа, — я рассмеялся, хотя смех мой прозвучал сухо, подобно шороху осенней листвы. — Уж не вы ли, столь поэтично воспевавшие готовность встретить смерть, говорите сие?

— Погибнуть в честном бою, с оружием в руках, и умереть, даже не успев сделать шага навстречу врагу — суть вещи разные, — ответил Намбу с той прямотой, что свойственна лишь людям, видевшим изнанку войны. — Впрочем, не стоит думать, будто трубы эти разили лишь наших стрелков. Нам ведомо еще о десятке тех, кто пережил сам выстрел, но не дожил до заката. Кого-то контузило до беспамятства, и пуля добивала их беззащитных; иных накрывало ответным пушечным огнем в тот самый миг, когда они еще не успевали отпрянуть. Вам, Гриневич-доно, просто улыбнулась судьба — выносливость ваша и недюжинная сила спасли вас от участи многих. Хотя, гляжу, лик ваш изрядно обожжен…

Я медленно стянул перчатку, обнажая искалеченную руку, и при свете утренней зари в салоне дребезжащего автомобиля четко обозначились оставшиеся на левой кисти три пальца.

— Вышибло глаз, да оторвало пальцы, — спокойно проговорил я, глядя на то, как дрогнули лица моих собеседников. — Теперь, как видите, столик на пятерых в ресторации мне заказывать ни с руки.

— Хах, а как же рука правая? — внезапно оживился Арисака, встрепенувшись, словно от нежданного порыва ветра. Похоже, всё то время, пока мы предавались мрачным рассуждениям о смерти и калечащих трубах, генерал предавался легкой дремоте.

— А правой рукой я помышляю обнимать даму приятную, дородную, с формами весьма внушительными, — отшутился я, с некоторым усилием натягивая перчатку на искалеченную кисть, дабы скрыть следы былых невзгод.

— И насколько же внушительными? — Намбу подался вперед, в глазах его затеплился неожиданный огонек любопытства. — Вы, господин Гриневич-доно, не подумайте чего дурного, но есть у меня на примете одна особа… По нашим японским меркам она излишне дородна, даже, прямо скажем, полновата, отчего кавалеры обходят её стороной, к великой её печали. Весь век свой проводит она в секретариате главного артиллерийского управления, с утра до глубокой ночи перекладывая бумаги. Десять лет кряду — ни мужа, ни отрады материнства. Сидячая служба прибавила ей веса, а суровое мужское окружение закалило нрав до стали. Думается мне, вы бы пришлись друг другу по душе.

Я на мгновение погрузился в глубокое раздумье. По натуре своей я привык избегать женского общества в пору походов и военной службы, полагая, что появление дамы в жизни вояки ничего, кроме сумятицы, не приносит. Солдат, вечно скитающийся по белу свету, неспособен дать женщине того тепла, что ей потребно. Ей нужны внимание, ласка, беспрерывный уход, а военный наш брат привык обращаться с миром, как с верной винтовкой: вычистил после боя, смазал, да поставил в пирамиду до поры, до времени. С женщиной такой расчет не пройдет. Она, почитай, как сапоги из дорогой кожи: любит чистоту, постоянную заботу и блеск. Запустишь это дело — и что сапожки, что супруга быстро поблекнут, теряя всякий вид, и всякий встречный смекнет, что ты ни как солдат, ни как сердечный друг — не стоишь и ломаного гроша.

Однако, поразмыслив, я взглянул на дело с иной стороны. Дама из секретариата самого управления… Это же сущее сокровище! Бесценный родник сведений о всяком движении, о всяком распоряжении в недрах нашей артиллерии. Мысль о такой возможности будоражила кровь. Но, вместе с тем, сердце мое болезненно сжалось при одной только мысли: а как на то посмотрит Мария?

— Боюсь, что предстань я пред нею в эдаком обличье, — усмехнулся я, поправив воротник измятого кителя, — первое впечатление было бы безнадежно погублено. Помятый, пропитавшийся парами сакэ, с ликом, отмеченным свежими шрамами…