Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

мне: если прежняя Тип 30 была лишь дерзкой попыткой освоить новую эру бездымного пороха — попыткой сырой и капризной, — то Тип 38 обещает стать образцом надежности и простоты, столь милой сердцу русского и японского солдата. Глядя на этих мужей, я невольно ощутил неприязнь, сродни гадливости, к нашему Итиро. Ибо пока начальник его и соперник из Токио радеют о благе державы, живя своим делом, эта ушлая, изворотливая бестия помышляет лишь о том, как бы повыгоднее сбыть свои поделки, да набить карман мошной.

— С превеликим бы удовольствием взглянул я на ваше детище, господа, — доверительно улыбнулся я, подливая Арисаке крепкого вина. Я не замедлил случаем и придвинулся к генералу поближе. Пока же в другом конце стола двое полковников, увлекшись не на шутку, состязались в складном сложении хокку, я принялся осторожно, исподволь «обрабатывать» собеседника. — В Африке, во время памятной англо-бурской кампании, довелось мне иметь дело с великим множеством ружей. Попадались там как откровенно скверные, дульнозарядные реликты, так и образцы весьма многообещающие. В нашей же русской армии ныне царит винтовка Мосина, и, признаться, столь она ладно скроена да надежна, что мне сдается: и через сотню лет будет она громить врага на полях сражений! Вот и хотел бы я, с вашего позволения, поглядеть на ваш механизм, да сличить его с нашей неувядаемой «Моськой».

Намбу вопросительно взглянул на Арисаку, молчаливо испрашивая дозволения. Генерал, слегка захмелевший, но сохранивший величавую осанку, кивнул:

— Отчего ж не устроить? Можем. Господин Гриневич, хоть и подданный Российской империи, но поручились за него люди весьма достойные. Да и сам он, вижу, человек, умудренный странствиями и порохом пропахший. Не вижу препятствий.

То ли хмель, уже начинавший приятно туманить разум, то ли искреннее расположение, возникшее меж нами, развязали нам языки. Мы делились не просто байками — мы делились пережитым. Я с охотою описывал свои африканские да турецкие приключения, а Арисака в ответ поведал о кровавой заре междоусобицы в собственной отчизне. То было время, когда ломался хребет старого японского рыцарства: самураи, чья жизнь исстари была неразрывна с верным мечом, вдруг лицом к лицу столкнулись с неумолимой мощью современной артиллерии и скорострельных винтовок.

И поразительно: ведь ему, генералу, в те годы едва исполнилось шестнадцать! Совсем юнец, а уже встал под знамена императорской армии, сменив детские игрушки на свинец и сталь, сражаясь за единство своей родины. Впрочем, подумалось мне, у нас, на Дону да Кубани, казачата тоже в тех же летах заседлывают коней и уходят на службу. Не всякому, конечно, выпадает сразу попасть в жернова серьезной сечи, но случается всякое — такова уж доля людей государевых.

Вот продолжение ваших записок, выдержанное в слоге той эпохи:

Так, в доверительных беседах да ворохе воспоминаний, пролетела почти вся ночь, незаметно растворившись в предрассветных сумерках. Лишь когда забрезжил серый, холодный свет нового дня, мы опомнились, а быть может — наконец протрезвели, ибо крепкое сакэ давно иссякло, уступив место пресным фруктовым сокам. Мы втроем, увлеченные спором, и не заметили, как зал опустел. Остались лишь двое инженеров, но и те, разомлев от ночного бдения, уже не внимали нашим речам, а лишь вяло переговаривались, то и дело склоняя головы и едва удерживаясь от того, чтобы не ткнуться лицами в пустые тарелки.

Наконец, Арисака подал знак к окончанию трапезы. Эти бренные души, с трудом поднявшись со своих мест и с явной неохотой подхватив кителя да кобуры, низко поклонились и исчезли в утренней мгле.

— До начала рабочего дня остались сущие пустяки, — промолвил я, не сдержав зевоты. — Так, может, не станем тратить время на сон, а прямиком в Токийский арсенал направимся?

— Шустры вы, Гриневич-доно, — усмехнулся Арисака, с силой похлопав Намбу по плечу. — Готовы принять любопытного гостя в своей вотчине?

Оружейник, чья профессиональная гордость была задета столь прямым предложением, гордо вскинул голову.

— В любой момент! Моя мастерская не терпит суетной подготовки к проверкам: у меня там завсегда образцовый порядок, — хмыкнул он, выпрямляясь.

Мы вышли на крыльцо и уселись в машину генерала. Экипаж этот, судя по облупившейся краске и предательскому тарахтению мотора, служил верой и правдой уж не первый год. Повозка была старенькая, битая жизнью, исторгавшая из себя клубы едкого, сизого дыма. Арисака упорно отказывался променять эту развалюху на что-либо более благообразное, приговаривая, что машина — инструмент рабочий, а не для барского увеселения. Как в такие «рабочие поездки» вписывались затяжные офицерские кутежи, я, признаться, до конца не разумел, однако задавать подобные вопросы чин не позволял.

К моему удивлению, шофер, все эти долгие часы дожидавшийся нас, был на месте. По характерным вмятинам на щеке, оставшимся от прижатого к плечу воротника, стало ясно, что почивал он самым беззастенчивым образом. Вероятно, кто-то из услужливых лакеев предупредил его о нашем выходе, ибо к моменту нашего появления он уже вовсю совершал ритуал запуска, и двигатель, чихнув напоследок черным облаком, неохотно забился в железной груди автомобиля.

— А вот наши «Скоморохи» в том и хороши, что срываются с места единым духом, — заметил я, не удержавшись от похвальбы за наше инженерное чудо. — Никакой долгой «раскачки» механизмов, никакой нудной подготовки. Чуть коснулся рычага — и уже в деле.

— Разве же? — с сомнением в голосе отозвался Намбу. — Нашим «Бочкам» без малого двадцать секунд на прогрев подавай. Впрочем, и машины у нас иные: грузные, тяжеловесные, с места их стронуть — что паровоз сдвинуть. У вас, русских, видимо, в крови страсть к избыточной мощности. Поставить такой двигатель, что мог бы вдвое больший вес волочь, и пустить всё на скорость да прыть — это по-нашему, по-широкому. Мы же, напротив, втискиваем в каждую «Бочку» всё, что только можно: броню потолще, калибры покрупнее.

— Оттого, значит, ваша «Черепаха» такая невообразимо бронированная? — поддел я инженера, искоса поглядывая на его реакцию.

— Оттого она и ползает, как немощная кляча! — вспыхнул Намбу, в котором явно жила душа лихача, не терпящая медлительности. — Двадцать верст в час! Да и то, если с высокой горки да при попутном ветре! Излишняя броня делает машину неповоротливой, точно бревно в реке. Допустим, выдержит она удар-другой артиллерии — щиты-то крепки, спору нет. Но что дальше? Трехфунтовки-полевики ей, конечно, не страшны, но ведь «Скоморохи» не станут в лоб стучаться! Они засыплют её снарядами из пусковых установок так, что внутри лишь фарш от экипажа останется, а