Яд Павильона Глициний - Виталий Хонихоев

пахло мокрой псиной, он ворчал и пытался одолжить ботфорты у Бонапарта уверяя что оторочка на его сапогах — чистый песец. За спиной пылала столица, над которой хохотала гигантская Госпожа Кагуя, держа в руках отрезанную голову Императрицы Рэнки.

А потом, внезапно, рывком — я проснулась от странного писка где-то подо мной. Что-то мягкое пискнуло и сжалось и я — успела задержать руку с айкути, остановив ее и наконец осознав, что подо мной замерла Сора, старшая из служанок Соно-химэ, та что повыше. Она замерла, даже не дыша, больше похожая на бледную мраморную статую, чем на живого человека.

— Ксоо… — вздохнула я, убирая лезвие от ее горла. — Извини, Сора-тян, рефлексы.

— Н-ничего, Сан-сама. Все в порядке, это я сама виновата, что пришла вас будить… — прошептала девушка, покосившись на айкути, который я убрала в ножны.

— В следующий раз топай погромче и не церемонься, — советую я, убирая нож в рукав. — А то когда ты так крадешься это вызывает… неприятные воспоминания.

— Как скажете, Сан-сама. — говорит девушка и мы некоторое время молчим. Потом я спохватываюсь что лежу на ней и отползаю в сторону, давая ей возможность встать и заняться своими обязанностями. Она кланяется и уверяет что все в порядке, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа и даю себе слово поговорить с Сорой, чтобы та не пугалась больше, тут же все, наоборот. Уж слишком она старалась тихонечко подойти, вот подсознание и сработало… надо бы ей ее переживания компенсировать, подарочек какой-нибудь подарить и успокоить. А то она эдак скоро станет меня двухметровой палкой будить. Или камнями кидать и убегать.

Я же быстро умываюсь, протираюсь влажными полотенцами, накидываю халат-хитоэ, зажевываю веточку жимолости для свежести во рту и спешу в комнату к моей химэ, которая наверняка уже проснулась и теперь лежит в полутьме, прислушиваясь к шуму в соседней комнате.

И конечно же Принцесса Весенней Луны не спит, она лежит с открытыми глазами и поворачивает голову ко мне, как только я отодвигаю перегородку-сёдзи.

— Сан-сан. — говорит она, приподнимаясь на локте. — А ты мне снилась.

— И вы мне снились, моя химэ. — киваю я, проходя в ее комнату. Вслед за мной проходит целая процессия, Сора все же нашла общий язык с наемницами-танцовщицами и сейчас за мной семенят сразу трое — Бай Лин и ее Белые, кто-то несет тазик с теплой водой, кто-то влажные и горячие полотенца, кто-то — курильницу с ароматической палочкой и черепаховый гребень для густых волос принцессы.

— Ой, как вас много сегодня. — удивляется Соно-химэ. Я отбираю у танцовщиц тазик и полотенца и отсылаю их прочь. Оно конечно, понятно что обычно вокруг той же Госпожи Кагуя с утра десять служанок крутятся, но у нас в Павильоне Весенней Луны все по-своему, нечего им в комнате принцессы делать. Уж больно умело эти танцовщицы с оружием обращаются, меня такие люди рядом с химэ беспокоят. Ну уж нет, это моя обязанность — протереть все еще теплую ото сна, зевающую и умильно протирающую кулачками глазки принцессу влажными полотенцами с ароматами жимолости и мяты, преподнести утреннюю чашу теплой водички и конечно — расчесать и уложить ей волосы.

— Расскажи мне что-нибудь, Сан-сан. — тихо просит меня химэ, пока я расчесываю и укладываю ее длинные и черные волосы.

— Однажды в одной деревне жил-был один очень веселый и находчивый крестьянин, который никогда не унывал, а звали его На-кун. — говорю я, проводя частым гребнем вдоль черных волос и в очередной раз поражаясь их силе и длине. — Рядом с этой деревней жил и один очень зловредный тануки, который решил подшутить над крестьянином. Он превратился в бродячего монаха и пришел к нему в гости. Крестьянин увидел, что это никакой не монах а вовсе даже тануки, а все потому что Тануки-сан превратился не до конца и его выдавали круги под глазами и полосатый хвост, что торчал из-под накидки. Но он не подал вида и пригласил бродячего монаха к себе в дом и угостил чем смог, даже напоил теплым сакэ. И вот когда они были уже весьма навеселе — Тануки-сан спросил — «а есть ли у тебя, На-кун, что-то, чего ты боишься больше всего?». И На-кун ответил «больше всего на свете я боюсь сладких рисовых колобков цубакимоти»… — гребень скользит по черным волнам длинных волос, а мой голос звучит, журчит словно ручей в лесной глуши, успокаивая мою химэ.

— Есть такие люди, что боятся сладостей? — удивляется принцесса под моей рукой.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Но На-кун конечно же обманул Тануки-сана, ведь на следующий день, как только крестьянин открыл дверь — он увидел целую гору сладких рисовых колобков цубакимоти!

— Целую гору! — глаза у химэ распахиваются широко-широко, так что кажется, будто я могу утонуть в них.

— Целую гору! — улыбаюсь я ей. — Больше самого крестьянина! На-кун обрадовался и так как сам все бы не съел — устроил праздник и угостил всех своих соседей, и они гуляли и веселились до поздней ночи!

— А злой тануки? — хмурится Соно. — Он же понял, что его обманули и наверное разозлился?

— О еще как. — киваю я, набирая в ладошку воска, чтобы уложить волосы принцессы в высокую прическу. — Он разозлился и набросал на поле крестьянина камней! И когда крестьянин увидел это он сказал — «Слава Аматэрасу, что это камни. Если бы то был конский навоз, мое сердце просто лопнуло бы!».

— Конский навоз? Действительно это ужасно. — моргает химэ.

— … и тогда злой Тануки-сан всю ночь таскал на поле крестьянина конский навоз и удобрил его вне всякой меры, и у крестьянина вырос самый лучший урожай!

— Но почему? — хмурится Соно, позволяя накинуть ей на плечи накидку и просунуть руки в рукава. — Там же навоз!

— Навоз — это удобрение для растений. — поднимаю я палец вверх. — А крестьянин подарил Тануки большую бутыль сакэ, что он перегнал из излишков риса. И они жили долго и счастливо.

— Навоз полезен для растений?

— Порой я забываю, как вы все тут далеки от реалий жизни. — вздыхаю я. — Впрочем, и в этом есть свои плюсы, химэ. Впереди у вас столько удивительного. Вот и все, вы