Общество летучих мышей - Александра Сергеевна Маркеш

лучшим местом, чтобы помолчать в компании друг друга, по отдельности наслаждаясь спектаклем. А обсудить увиденное, уж если действительно невтерпеж, можно было во время короткого антракта или за пару минут ожидания свободной коляски. К тому же находиться рядом в зрительном зале среди толпы людей – совершенно не то же самое, что возвышаться над остальными в ложе, где их только двое.

– Я думал, вам нравятся всякого рода ложи. Здесь мы можем быть без лишних глаз и ушей. – Представление началось, но они, хоть и смотрели на сцену, пропускали все реплики актеров.

– У вас что, вновь возникло непреодолимое желание порисовать?

– Если бы вы не выбежали из комнаты так скоро, то заметили бы, что художников было несколько.

– Так много мужчин, и ни одного мольберта. Загадка, достойная Шерлока Холмса.

– Это было теоретическое занятие. Я учил молодых творцов рисовать натуру. Вам нравится пьеса?

– Да, слава богу, все одеты.

– Не понимаю, чем я заслужил ваш гнев. Это была натурщица, я всего лишь поправлял складки на простыне…

– И, должно быть, все ваше естество жаждало оказаться под этой злосчастной простыней.

– Агата! Ради всего святого!

– Процесс живописи в вашей комнате едва ли был богоугодным делом.

– Я думал, что вы, как женщина образованная, не будете так узки в своих взглядах.

– Не хочу вас разочаровывать, но я темна как ночь. Посмотрим спектакль, авось я дотянусь до вашего уровня просвещенности.

– Еще чуть-чуть, и я подумаю, что вы ужасная ревнивица.

Все это время Агата не сводила глаз со сцены. Сначала девушка лишь старалась не смотреть на Юлия и тем более не выдавать, что слышала его последнюю фразу, адресованную ей и пугающе похожую на правду. Не то чтобы Агата когда-либо испытывала нечто подобное. Будучи живой, она чувствовала тоску, стоило ее подруге предпочесть кого-то другого для времяпрепровождения, – но это было чем-то само собой разумеющимся в силу различия их положений. Агате никогда не приходилось думать, что подруга может принадлежать только ей, оттого и на уныние она не имела ни должного права, ни соответствующего времени.

Сейчас ее бесконечно обижало, когда Мэрилин оказывала знаки внимания кому-то еще, потому что она привыкла мнить себя единственной опорой и надеждой беззащитного существа в этой жизни. Однако Юлий не был ни ее подругой, ни тем более кошкой, сколько бы схожих повадок с Мэри ни имел. Она не могла грустить оттого только, что он не сорвался вечером в Клуб приказчиков, чтобы увидеться с ней, а потом позже вечером не удосужился оторваться от своих занятий и спуститься хотя бы для приветствия. Агата не смела корить его за бездействие, не имела права винить в пренебрежительности в сторону ее скромной особы, и от этого она становилась лишь мрачнее. Каждая черта ее была напряжена: глаза почти не моргали и уж точно не пытались нащупать его силуэт в темноте ложи. Как назло, мужчина сидел по левую руку от нее, ближе к сцене, из-за чего, хотелось ей или нет, все это время он был в поле зрения.

О его присутствии не выходило забыть ни на мгновение. Она слышала шорох его одежды, улавливала каждое, даже мимолетное, телодвижение, поправлял ли он волосы или менял положение ног. Запах, исходящий от него, был настолько сильным, что заполнял все небольшое пространство между ними и пробирался дальше, укутывая и ее с головы до ног. Он расслаивался на аромат парфюма и дорогого мыла, и, наконец, на запах тела, который Агата чувствовала так явно, словно склонилась над его шеей и прижалась щекой к обнаженному плечу. Она не понимала, в какой момент его стало так много, что было трудно вынести. Душило ли ее небольшое пространство, в действительности ограниченное лишь двумя стенами по бокам да хлипкой портьерой сзади, или дело было в его присутствии после того, как он высказал, пусть и в шутку, догадку о ее, может, и надуманной им, заинтересованности.

В этом театре уже выступали и Айседора Дункан, и Владимир Маяковский, а теперь на сцене блистала местная труппа, безраздельно приковывая к себе внимание зрителей. Всех, кроме одного. Юлию нравилось наблюдать, как складки на задумчивом лбу наконец-то разглаживаются, как руки, сцепленные в замок, то поднимаются к губам, то прижимаются к тяжело вздымающейся от напряжения груди, то удивленно падают обратно на колени. Ее платье цвета вин из Бордо, что он распивал одинокими вечерами, гармонично сочеталось с антуражем зала. Агата была в этот вечер единственным рубиновым пионом, затесавшимся среди белых мотыльков.

– И как вам? – Мужчина склонился совсем рядом, выдохнув свой вопрос так, что он опалил ей ухо.

– Мне нравится. Каково же ваше мнение? В Париже, чай, вас потчевали опереттами.

– Они, несомненно, были хороши.

– Всего лишь хороши? Неужели вы слышали что-то более возвышенное?

Юлий закатил глаза: конечно, она все еще цеплялась за его слова об узких взглядах.

– Признаться честно, было дело. Ни один оперный певец в своем мастерстве так и не смог выразить то, что подвластно исторгнуть из груди донскому казаку в своей последней песне перед боем, из которого он не воротится.

– Вы до невозможного сентиментальны.

Юлий все еще был непозволительно близко, и, когда она повернулась, его тихий смех пощекотал ее губы. Тем временем спектакль подошел к своему завершению. Агата, увидев, что зрители в партере один за другим встают во время аплодисментов, повторила за ними. Когда занавес закрылся, она повернулась к выходу.

– Останьтесь. – Пальцы Юлия аккуратно легли на ее запястье. Мужчина не спешил так скоро отпускать ее руку. Мизинец как бы невзначай забрался под перчатку, остановился ровно в том месте, где бился пульс, прижался к коже и вслушался в ускоряющийся сердечный ритм. При всей выдержке и воспитанности жадность и давно забытая ребяческая избалованность вновь брали над Юлием верх и заставляли вести себя с этой девушкой так, как он бы не посмел, будь хоть немного сильнее его воля. Юлий давно не искал свободы и всю жизнь бежал вовсе не от мгновений душевной близости. Он был в бегах от себя и теперь страшился видеть в бархатной раме ее ресниц свое жалкое отражение.

Агата замерла. Вместе с ее силами из зала утекали зрители. За кулисами еще были слышны разговоры актеров, а потом послышались и голоса работников сцены. Отныне люстры светили лишь для них. Все это время ее пугало даже не столько сближение с Юлием, сколько то спокойствие, что охватывало ее подле него до злополучного вечера в доме Рацев. Агата давно для себя уяснила, что чувства могут обернуться