Небо наизнанку - Алексей Снегов

налёта они усилили зенитное прикрытие. Значит, заходить будем на бреющем, со стороны леса. Первый заход — штурмовой, второй — добивание. И сразу уходим. Никаких повторных атак, никакого геройства.

— Прикрытие? — спросил Логинов.

— Первая эскадрилья Зацепина работает по стоянкам. Мы — прикрываем сверху. Если «мессеры» успеют взлететь — связываем их боем. Воронов, твоё звено МиГов остаётся на высоте. Вы — наш резерв.

— Принято.

Скиф обвёл строй взглядом. Пятнадцать пилотов. Старая гвардия — Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Рыжиков, Орлов. Новички, ставшие ветеранами, — Семёнов, Сорокин. И свежее пополнение — трое вчерашних курсантов, которых привезли на прошлой неделе. Двое из них ещё ни разу не были в бою.

— Вопросы?

— Товарищ старший лейтенант, — подал голос один из новичков, младший лейтенант с украинской фамилией Гриценко. — А если собьют?

— Если собьют — прыгай. Парашют у тебя есть. Если прыгнуть не удастся — сажай машину на брюхо. Если не удастся посадить…

Он помолчал.

— Тогда дерись до конца. Но лучше не доводи до этого.

— Я понял, — сказал Гриценко. Он был бледен, но смотрел прямо.

— Ещё вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда спать. Завтра подъём в три.

Ночь перед вылетом была душной и звёздной.

Скиф не спал. Он сидел на крыльце казармы и смотрел на небо. Где-то там, на западе, горели немецкие прожектора — фронт не затихал. Где-то там, в темноте, шли эшелоны с танками, которые через двое суток двинутся к Днепру.

Подошёл Логинов. Сел рядом. Протянул кисет.

— Будешь?

— Не курю.

— А я после Финской начал. Нервы успокаивает.

Он свернул цигарку, закурил. Огонёк на мгновение осветил его лицо — усталое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз.

— О чём думаешь, командир?

— О том, сколько нас осталось.

— Пятнадцать пилотов. Двенадцать машин.

— Я не о сегодняшнем дне. Я о тех, кто начинал. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Пятеро из первого состава. Из тех, кто стоял у костра на Карпово в первый вечер.

Логинов затянулся. Выпустил дым.

— Я их помню. Белкин — белобрысый, смешливый. Решетников — нервный, но цепкий. Ковалев — упрямый, всё спорил с тобой. Лапин — мальчишка, который вырос за один бой.

— Они все выросли. И все погибли.

— Это война. Ты сам говорил.

— Я говорил. Но легче от этого не становится.

Они помолчали. Где-то в казарме кто-то вскрикнул во сне — наверное, опять снились «мессеры». Такое бывало часто: пилоты просыпались в холодном поту и долго лежали, глядя в потолок. А утром снова шли в бой.

— Знаешь, что я понял за этот месяц? — сказал Логинов. — Мы изменились. Все. И ты, и я, и те, кто пришёл позже. Мы уже не те курсанты, которые боялись всего. Мы — воздушные волки. Мы научились убивать. И научились выживать.

— Воздушные волки, — повторил Скиф. — Хорошее название.

— Вот увидишь. Когда-нибудь про нас напишут книги.

— Может быть.

Скиф знал: книг напишут много. Но ни в одной из них не будет правды о том, что он — человек из другого времени. О том, что он знал исход войны с самого начала. О том, что каждая победа для него была не просто победой, а шагом к неизбежному финалу, который он не мог изменить.

— Ладно, — он поднялся. — Иди спать. Завтра бой.

— А ты?

— Я ещё посижу.

Логинов кивнул и ушёл. Скиф остался один.

Он смотрел на звёзды и думал о том, что завтра кто-то из тех, кого он только что видел, не вернётся. Это была неизбежность, с которой он жил каждый день. Но каждый раз она давила на плечи всё тяжелее.

Где-то вдалеке послышался гул моторов. Летели ночные бомбардировщики — наши или немецкие, отсюда было не разобрать. Скиф проводил их взглядом. Через несколько часов он сам поднимется в небо. И снова будет бой.

Он встал, одёрнул гимнастёрку и пошёл в казарму. Надо было поспать хотя бы пару часов.

Подъём был в три.

Аэродром ожил ещё затемно. Техники, как всегда, уже суетились у машин. Соколов, осунувшийся за ночь, доложил:

— Тринадцать машин готовы. Четырнадцатую не успели.

— Тринадцать — хорошо. Спасибо.

— Возвращайтесь, командир.

— Постараемся.

Пилоты строились у машин. Пятнадцать человек. Каждый знал своё место в строю, свою пару, свой манёвр. Скиф обошёл строй, заглянул каждому в глаза. Гриценко, новичок, уже не был бледен — страх ушёл, осталась собранность. Семёнов стоял ровно, уверенно. Гасанов, лучший из молодых, поправлял шлемофон. Логинов, как всегда, был спокоен. Воронов, новый капитан, смотрел твёрдо.

— Задача прежняя, — сказал Скиф. — Ударить первыми. Вернуться живыми. Вопросы?

Вопросов не было.

— По машинам.

Моторы взревели. Тринадцать «Ишачков» и четыре МиГа — семнадцать машин — выруливали на взлётную полосу. К ним присоединились двенадцать машин Зацепина. Двадцать девять истребителей — самый большой налёт за всю историю их группы.

Скиф сидел в кабине, держа ручку управления. Перед глазами проплывали знакомые приборы: указатель скорости, высотомер, компас. Шесть звёздочек на борту — шесть сбитых. Скоро, может быть, прибавится ещё.

Он поднял руку, сжатую в кулак: «Пошли».

И «Ишачок» рванулся в небо.

Война продолжалась. И он в ней — пока жив.

Глава 19

Глава 19. Орша

Война не даёт привыкнуть к потерям. Она лишь учит жить с ними.

Туман над Днепром рассеялся только к шести.

Скиф вёл группу на высоте восемьсот метров, прижимаясь к верхушкам облаков. Двадцать девять машин шли плотно, разбившись на пары и звенья. Впереди — эскадрилья Зацепина, двенадцать истребителей, готовых первыми обрушиться на стоянки. За ними — сводная группа: тринадцать «Ишачков» и четыре МиГа Воронова, державшиеся выше, в резерве.

Приёмник в шлемофоне ожил:

— Седьмой, я — База. Цель по курсу сто сорок. Аэродром активен. «Юнкерсы» прогревают моторы.

— Понял, База. Работаем.

Скиф обернулся. Его ведомый, Гасанов, шёл справа и чуть сзади, держа дистанцию. За ними — Логинов с Самохиным, дальше — Семёнов и Сорокин, Рыжиков и Орлов, трое новичков под присмотром опытных пилотов. Воронов со своим звеном барражировал выше, высматривая «мессеров». Зацепин уже начал снижение.

Аэродром под Оршей был крупнее, чем Бобруйск. Две бетонные полосы, ангары, вышка КДП, зенитные позиции по периметру.