Небо наизнанку - Алексей Снегов

сетями. Но сети не спасли. Первая же очередь прошила цистерну, и в небо взметнулся столб огня.

— Горит! — крикнул кто-то.

Гасанов добавил по второй цистерне. Логинов и Самохин — по ящикам с боеприпасами. Рыжиков и Орлов прошли над ангарами, расстреливая уцелевшие «Юнкерсы». Воронов со своим звеном прикрывал группу сверху, высматривая «мессеров».

И «мессеры» появились.

Они взлетали с дальней полосы — те несколько машин, что успели подняться до налёта. Четыре, шесть, восемь… Скиф насчитал десять истребителей. Меньше, чем ожидалось — видимо, часть сгорела на земле. Но всё равно много.

— Воронов! — крикнул Скиф в приёмник. — Свяжи их!

— Принял!

Звено МиГов Воронова пошло на перехват. Остальные продолжали штурмовку. Зацепин развернул эскадрилью на второй заход — теперь били по казармам и вышке КДП. Аэродром превратился в ад: горели самолёты, взрывались цистерны, метались фигурки людей.

Скиф дал очередь по последнему уцелевшему «Юнкерсу» и пошёл на выход. Краем глаза заметил: Семёнов, новичок, отстал. Его «Ишачок» крутился на месте, пытаясь уйти от пары «мессеров».

— Семёнов! — крикнул Скиф в пустоту.

Он развернул машину и пошёл наперерез.

Два «мессера» уже зажимали новичка. Скиф ударил по ведущему — очередь прошила фюзеляж, немец задымил и отвернул. Второй, не ожидавший атаки, тоже вышел из боя. Семёнов выровнял машину.

— Уходи! — Скиф махнул рукой.

Семёнов кивнул и пошёл на восток.

А Скиф остался один.

На него насели сразу трое. «Мессершмитты» заходили с разных сторон, отрезая путь к облакам. Он крутил «Ишачок», уходя от трассеров, но их было слишком много. Одна очередь прошила крыло. Вторая — фюзеляж. Машина вздрогнула, мотор чихнул.

И тут сверху упал Воронов.

Его МиГ-3 спикировал, как ястреб, и ударил по ведущему «мессеру». Очередь прошила кабину, немец рухнул вниз. Второй отвернул. Третий, видя, что численное преимущество потеряно, вышел из боя.

— Уходим, командир! — крикнул Воронов.

Скиф выровнял подбитую машину. Мотор работал с перебоями, но тянул. Вдвоём с Вороновым они пошли на восток.

--

На базу вернулись все.

Двадцать две машины ушли в налёт — девятнадцать вернулись. Три потеряли, но пилоты выпрыгнули с парашютами: кого-то подобрали поисковые группы, кто-то ещё пробирался к своим. Потери — минимальные для такой операции.

Аэродром под Бобруйском горел до вечера. Разведка доложила: уничтожено до двадцати «Юнкерсов», склад ГСМ взорван, полоса выведена из строя. Налёт на Могилёв сорван.

Горелов лично встретил группу на земле.

— Поздравляю, — сказал он. — Отличная работа.

— Спасибо, товарищ полковник, — ответил Скиф.

— Представлю к наградам. Всех. Живых и павших.

Скиф кивнул. Он знал: награды — это важно. Но важнее другое: сегодня они показали, что могут бить первыми. Что война — это не только отступление и оборона. Что они умеют атаковать.

Вечером он собрал группу. Девятнадцать пилотов — все, кто остался после налёта. Свои и из первой эскадрильи. Семёнов стоял в строю, бледный, но живой. Сорокин — тоже.

— Сегодня мы сделали то, чего немцы не ждали, — сказал Скиф. — Мы ударили первыми. И они побежали. Завтра — новый день. И новый бой. Но теперь они знают: мы умеем не только защищаться. Мы умеем наступать.

Строй молчал. Но в глазах у пилотов горел огонь.

— Отдыхайте. Завтра — учебный вылет.

--

Ночью Скиф стоял у своего «Ишачка». Соколов, как всегда, был рядом.

— Долго ещё воевать? — спросил техник.

— Долго, — ответил Скиф. — Очень долго.

— Ничего. Выдержим.

— Выдержим, — повторил Скиф.

Он смотрел на звёзды и думал о том, что где-то там, в будущем, война уже закончилась. Но здесь, в сорок первом, она только начиналась. И до Победы было ещё четыре года.

Глава 17

Глава 17. Передышка

Война — это не только бои. Это ещё и часы ожидания. И sometimes эти часы тяжелее любого боя.

Утро после налёта на Бобруйск выдалось неожиданно тихим.

Скиф проснулся позже обычного. Солнце уже поднялось над лесом и заливало казарму тёплым июньским светом. Он лежал на койке, прислушиваясь к звукам аэродрома: где-то далеко гудел движок — техники прогревали моторы; под окном переговаривались двое; из столовой тянуло запахом каши и свежего хлеба. Обычное утро. Почти мирное. Только на западе, за горизонтом, всё ещё грохотало.

Он сел, натянул сапоги. Тело ныло после вчерашних перегрузок — спина, плечи, шея. Сказывались дни непрерывных боёв. Но голова была ясной.

В дверь постучали.

— Разрешите, товарищ лейтенант?

Вошел Воронов-младший. Он был в свежей гимнастерке, выбрит, собран. Только под глазами залегли тени, выдавая бессонную ночь.

— Полковник Горелов просит вас в штаб. И ещё — там почта пришла.

— Почта?

— Да. Первая за неделю. Письма из дома.

Скиф кивнул. Письма. Для пилотов это было событие — весточка из мирной жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.

— Сейчас приду.

--

В штабе было накурено. Горелов сидел за столом, перебирая бумаги, и выглядел уставшим, но довольным. Перед ним стоял Зацепин, уже в лётной форме — видимо, собирался на очередной вылет.

— А, Степанов. Присаживайся.

Скиф сел.

— Докладываю обстановку. После вчерашнего налёта немцы зализывают раны. Авиаразведка подтвердила: аэродром под Бобруйском выведен из строя минимум на трое суток. Налёта на Могилёв не будет.

— Это хорошо, — сказал Скиф.

— Это отлично. Но расслабляться рано. Противник перебрасывает резервы к Днепру. Через пару дней начнут форсирование. У нас есть передышка — может, день, может, два. Надо использовать её с толком.

— Учебные вылеты? — спросил Зацепин.

— Именно. И ещё кое-что. — Горелов взял со стола лист бумаги. — Приказ из штаба дивизии. За успешное проведение операции под Бобруйском сводной группе объявлена благодарность. А вам, лейтенант Степанов, присвоено звание старшего лейтенанта. Поздравляю.

Скиф встал.

— Служу Советскому Союзу.

— Знаю, что служишь. — Горелов чуть усмехнулся. — И хорошо служишь. Но это не всё. Пришло представление на ордена. На вас — Красного Знамени. На пилотов вашей группы — Красной Звезды. На погибших — посмертно.

Он помолчал.

— Лапина включили. И Ковалева. И Решетникова. И Белкина. И Потапова. За каждого из них я подписал бумаги. Это всё, что мы можем для них сделать.

Скиф кивнул. Он знал: ордена не вернут погибших. Но для живых это было важно. Они должны знать, что