Небо наизнанку - Алексей Снегов

скопилось за полтора месяца. Соколов, перебравший машину до последнего винтика, только качал головой: «Вас бы самого перебрать, товарищ старший лейтенант. Спите на ходу». Скиф отмахивался. Спать было некогда.

Но даже в этой круговерти он находил время, чтобы зайти в санчасть.

Она располагалась всё в той же бывшей сельской школе на окраине Могилёва. Высокие окна были заклеены крест-накрест бумажными полосками — от бомбёжек, — но стёкла всё равно повылетали, и их затянули брезентом. Внутри пахло карболкой, стираным бельём и неизбежным запахом гноящихся ран. Три ряда коек, составленных изголовьями друг к другу, тянулись вдоль стен. Днём здесь было душно и шумно: стонали раненые, перекрикивались санитарки, гремели инструменты в автоклавах. Ночью становилось тише — только кашель, только чьё-то трудное дыхание, только редкие шаги дежурной сестры.

Лида работала здесь почти круглосуточно. Она похудела за эти дни, под глазами залегли тени, но держалась. Скиф ни разу не видел, чтобы она плакала или жаловалась. Даже когда привозили самых тяжёлых, даже когда кто-то умирал прямо на операционном столе, она только сжимала губы и продолжала делать своё дело. Потом, позже, выходила на крыльцо, стояла минуту, глядя в небо, и возвращалась.

Скиф понимал её без слов. У каждого на фронте был свой способ держаться.

--

В тот вечер он пришёл позже обычного.

За день было три вылета: утром штурмовали колонну под Ярцево, днём прикрывали переправу через Вопь, вечером ходили на разведку к Дорогобужу. В последнем вылете зенитным огнём подбили машину Семёнова — мотор задымил, но он дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Пилот отделался ушибами, а «Ишачок» теперь требовал капитального ремонта. Скиф провёл с час у Соколова, обсуждая, можно ли восстановить движок, и только потом, уже в сумерках, направился к санчасти.

На крыльце курили двое легкораненых из пехоты. Они посторонились, узнав лётную форму. Скиф вошёл.

Внутри горели всего две керосиновые лампы, развешанные на крючьях под потолком. Их жёлтый свет выхватывал из полумрака ряды коек, фигуры спящих, белую простыню, которой был накрыт кто-то на дальнем ряду. Лида сидела за грубо сколоченным столом в углу, заполняя истории болезни. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и лежала стопка бланков.

Увидев Скифа, она отложила ручку.

— Вы сегодня поздно.

— Вылеты. Три штуки за день.

— Я слышала. Семёнов сел на брюхо?

— Сел. Живой. Машину чиним.

— Хорошо. — Она потянулась к кружке, сделала глоток, поморщилась — чай был ледяным. — Чаю хотите? У меня есть заварка.

— Не откажусь.

Она вышла в подсобку и вернулась с двумя кружками. Чай был горячим, с горьковатым привкусом каких-то трав. Скиф сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Что за трава? — спросил он.

— Иван-чай пополам со зверобоем. Местные принесли. Говорят, от нервов помогает.

— А мне казалось, вы говорили про пустырник.

— Пустырник кончился. Теперь зверобой.

Они замолчали. За окном, затянутым брезентом, глухо ухали далёкие разрывы — фронт не затихал ни на час. В углу кто-то застонал во сне, и Лида обернулась, прислушалась. Стон повторился и стих.

— Кошмары, — сказала она. — Почти всем снятся. И легкораненым, и тем, кто на поправку. Вы знаете, что им снится?

— Бои, — сказал Скиф. — «Мессеры» на хвосте. Падающие машины. Лица тех, кто не вернулся.

— Вы тоже это видите?

— Иногда.

Она посмотрела на него. В жёлтом свете керосинки её глаза казались почти золотыми.

— Но вы всё равно летаете.

— Летаю. А что мне ещё остаётся?

— Не знаю. Может быть, отдыхать. Вы же едва на ногах стоите.

— Отдых — после войны.

— После войны, — повторила она задумчиво. — Вы часто так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится.

Скиф чуть не поперхнулся чаем. Она попала в точку — он действительно знал. Знал дату. Знал исход. Но объяснить это было невозможно.

— Я верю, — сказал он уклончиво. — А вы?

— Я тоже верю. Но иногда так трудно. Особенно когда…

Она не договорила. Скиф понял без слов.

— Новостей о Куронене нет, — сказал он тихо. — Я проверял сегодня. Сводки за последние трое суток — ничего. Но и подтверждения гибели тоже нет.

— Значит, он всё ещё пропавший без вести.

— Да.

Лида кивнула. Она не заплакала — просто сидела, глядя на огонёк керосинки, и молчала. Скиф видел: она держится. Держится так, как держался он сам все эти недели, теряя одного пилота за другим. Сжав зубы. Пряча боль глубоко внутрь.

— Можно вопрос? — спросил он.

— Можно.

— Как вы с ним познакомились? С Куроненом?

Она улыбнулась — впервые за этот вечер. Улыбка была тёплой, но с горчинкой.

— В школе. В десятом классе. Он сидел за мной на последней парте и всё время дёргал за косички. Я злилась, а он смеялся. Потом, после выпускного, пошёл провожать меня домой. Мы шли через весь город пешком, и он читал стихи. Есенина. «Не жалею, не зову, не плачу». А потом вдруг замолчал и сказал: «Я в аэроклуб записался. Буду лётчиком».

— И вы?

— А я сказала, что пойду в медицинский. Чтобы, если что, лечить его.

Она замолчала, теребя край бланка.

— Он обещал вернуться. Мы договорились: после войны — свадьба. Он даже кольцо купил, ещё до призыва. Самое простое, серебряное. Сказал: «Я его с собой возьму. Как талисман».

— Значит, он его хранит.

— Значит, хранит. Если жив.

Скиф отвёл взгляд. Ему вдруг стало трудно смотреть на неё. Не потому, что она была красива — хотя была, даже с тёмными кругами под глазами и в застиранном халате. А потому, что она говорила о Куронене так, как говорят о самом дорогом. И в этих словах не было места для кого-то ещё.

Он допил чай, поставил кружку.

— Я, наверное, пойду.

— Подождите, — она встала и подошла к тумбочке у своей койки. Достала сложенный вчетверо листок, протянула ему. — Вот. Прочтите.

— Что это?

— Его последнее письмо. Я его перечитываю каждый вечер. Может быть, вам тоже нужно… ну, понять.

Скиф взял листок. Развернул. Почерк был неровным, торопливым — видимо, писали перед самым вылетом.

«Лида, родная. Если ты читаешь это, значит, я ещё не вернулся. Не пугайся. Может, я просто где-то задержался — знаешь, как бывает на войне. Нас