Небо наизнанку - Алексей Снегов

перебрасывают к Днепру, завтра большой бой. Я не боюсь. Ты знаешь, я никогда не боялся летать. Боюсь только одного: что ты будешь плакать. Не плачь. Всё будет хорошо. Мы ещё станцуем на нашей свадьбе. А пока — храни это письмо. Как талисман. Твой Саша».

Скиф дочитал. Сложил листок. Протянул обратно.

— Хорошее письмо.

— Правда?

— Правда. Он вас очень любит.

Лида взяла письмо, прижала к груди.

— Я знаю. Поэтому и жду. И буду ждать. Сколько бы ни прошло времени.

Скиф поднялся.

— Я пойду. Завтра опять вылеты.

— Идите. И… спасибо, что зашли.

— Не за что.

Он уже взялся за ручку двери, когда она окликнула его:

— Товарищ старший лейтенант.

— Да?

— Почему вы всё время один?

Вопрос застал его врасплох. Он обернулся.

— В каком смысле?

— У вас нет никого. Ну, в тылу. Жены, невесты. Я спрашивала у ваших пилотов — они не знают. Вы никогда ни о ком не рассказываете.

Скиф помолчал. Он не мог рассказать правду. Не мог сказать, что жена и дочь лейтенанта Степанова — не его жена и дочь. Что они ждут человека, которого больше нет. Что он, Скиф, — чужак в этом теле и в этом времени.

— Есть, — сказал он наконец. — Жена Надя. Дочь Леночка. Они в эвакуации, пишут письма.

— А вы? Вы им пишете?

— Не успеваю.

— Успевайте, — сказала Лида твёрдо. — Им это нужно. И вам.

— Почему?

— Потому что когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться.

Он ничего не ответил. Просто кивнул и вышел.

--

Ночь была прохладной. Небо над Могилёвом висело низкое, затянутое облаками, но на востоке, над лесом, уже угадывалась светлая полоса — приближался рассвет. Где-то далеко гудели моторы — наши или немецкие, отсюда было не разобрать.

Скиф шёл к казарме и думал о её словах. «Когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться». Она была права. Но у него не было своих. Были только чужие — Надя и Леночка, которые ждали не его. И Лида, которая ждала Сашу.

Он вдруг поймал себя на мысли, что завидует Куронену. Не тому, что тот, возможно, погиб или попал в плен. А тому, что его так ждут. Так любят. Так помнят.

У казармы его ждал Соколов. Старый техник сидел на перевёрнутом ящике и курил, глядя на звёзды.

— Опять из санчасти? — спросил он, не оборачиваясь.

— Опять.

— Ну-ну. — Соколов затянулся. — Я вам уже говорил. Только вы не слушаете.

— Я слушаю. Просто не могу иначе.

— Можете. Но не хотите.

Скиф сел рядом. Помолчали.

— Она верна ему, — сказал Скиф наконец. — Своему Куронену. Будет ждать до последнего.

— А вы?

— А я буду ждать, пока она ждёт. И помогать, чем смогу.

Соколов хмыкнул.

— Ну, как знаете. Только смотрите — сердце не казённое. Его не залатаешь заплаткой, как крыло.

— Знаю.

Он действительно знал. Сердце — не «Ишачок». Его не переберёшь за ночь в полевых условиях. Но он готов был терпеть эту боль — потому что рядом с ней была и радость. Радость видеть Лиду. Слышать её голос. Знать, что она рядом, даже если не с ним.

И пока этого было достаточно.

Он встал, одёрнул гимнастёрку.

— Пойду. Завтра рано вставать.

— Идите. А я ещё посижу.

В казарме было темно. Пилоты спали, разметавшись по койкам. Кто-то бормотал во сне, кто-то похрапывал. Скиф лёг, уставился в потолок. Перед глазами всё ещё стояли строки из письма Куронена: «Мы ещё станцуем на нашей свадьбе».

— Танцуй, Саша, — тихо сказал он в темноту. — Возвращайся и танцуй. А я… а я просто буду рядом. Если понадоблюсь.

Он закрыл глаза. Завтра снова в бой.

Глава 22

Глава 22. Прощание (исправленная)

Война не даёт времени на любовь. Она лишь позволяет на мгновение прикоснуться к ней — и тут же отнимает.

Утро началось с новостей.

Скиф ещё не успел допить чай, принесённый Соколовым, когда из штаба вышел посыльный и направился прямо к нему. По лицу красноармейца было видно: случилось что-то серьёзное.

— Товарищ старший лейтенант, полковник Горелов просит вас и капитана Зацепина в штаб. Срочно.

— Иду.

В штабе уже собрались все командиры. Горелов стоял у карты, испещрённой красными стрелами, и лицо у него было мрачнее тучи. Рядом, как всегда, находился Князев — особист за последние недели стал почти неотъемлемой частью штаба, и пилоты привыкли к его молчаливому присутствию.

— Товарищи командиры, — начал Горелов без предисловий. — Получен приказ. Немцы прорвали фронт под Смоленском. Танковая группа Гота соединилась с частями Гудериана, наши армии в полуокружении. Ставка требует перебросить всю доступную авиацию на смоленское направление.

— Когда? — спросил Зацепин.

— Завтра на рассвете. Полк перебазируется на аэродром под Вязьмой. Все исправные машины — туда. Тыловые службы, госпиталь, технический состав — следом, на грузовиках.

Скиф переглянулся с Зацепиным. Вязьма — это уже полпути до Москвы. Если немцы прорвались так далеко, значит, фронт посыпался серьёзно.

— Что со Смоленском? — спросил он.

— Пока держится. Но если не удержать — немцы выйдут на оперативный простор. Дальше — Вязьма, Можайск, Москва. Понимаете, что это значит?

Все понимали.

— Задача на сегодня: подготовить машины к перелёту. Учебные вылеты отменяются. Всем отдыхать. Завтра — трудный день.

Когда Скиф вышел из штаба, солнце уже поднялось над лесом. Аэродром жил обычной жизнью: техники возились у машин, заправщики тянули шланги, из столовой пахло кашей. Но теперь над этой обыденностью висело незримое напряжение. Все знали: скоро они уйдут. И неизвестно, вернутся ли.

В санчасть он зашёл после обеда.

Лида была одна в перевязочной — раскладывала бинты по стерильным коробкам. Увидев Скифа, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри.

— Вы сегодня рано. Ещё и боя не было.

— Боя не будет. Завтра перебазирование.

Улыбка погасла.

— Куда?

— Под Вязьму. Смоленское направление.

— Это далеко?

— Далеко. Полк перелетит завтра. Госпиталь — следом, на машинах. Ты, наверное, поедешь с ранеными.

Лида опустила руки. Секунду она молчала, потом спросила тихо:

— А Саша? О нём ничего