Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

после субботы билеты на «Юнону» стали дороже золота, но Сандро распорядился: «Треть зала — для Авлабара. Бесплатно. Для тех, кто строил этот манеж».

И теперь они сидели вместе. Кинто рядом с князьями. Торговки рядом с графинями. И никто не возмущался. Никто не фыркал. Потому что после того, что они увидели в субботу, все были равны перед этим чудом.

В центральной ложе сидела Ольга Фёдоровна.

Она пришла не тайно, не инкогнито. Она пришла открыто, в своём лучшем платье, со свитой фрейлин. И когда она вошла в зал, народ встал.

Не потому, что так положено. А потому, что они её узнали.

— Княгиня... — шептали они. — Она пришла. Она с нами.

Ольга села, посмотрела на зал — на это странное, невероятное смешение сословий, которое ещё вчера было бы невозможно — и тихо сказала Михаилу Николаевичу:

— Миша, ты видишь?

Наместник кивнул.

— Вижу.

— Это не театр, — тихо произнесла Ольга. — Это... новое общество.

Когда занавес поднялся, и Сандро в мундире Резанова вышел на сцену, зал замер.

И снова началось чудо.

Мариам пела «Аллилуйя любви» так, что у кинто в партере текли слёзы. Георгий играл Фролло так, что аристократы в ложах забывали дышать. А хор бродяг — те самые авлабарские парни, что ещё месяц назад таскали кирпичи — пел свою душу так, что зал содрогался.

И когда в финале Мариам снова опустилась на колени, подняла руки... зал взорвался.

Но на этот раз кричали не только «Браво!». Кричали: «Нино! Нино!»

И Ольга Фёдоровна, сидя в ложе, снова заплакала. Но теперь она не прятала слёз. Она позволила им течь, и фрейлины рядом с ней тоже плакали.

А народ в зале видел это. И понимал: она с ними. Она не чужая. Она — Кавказская Ольга.

Глава 13. Нотр-Дам де Пари.

Глава 13. Нотр-Дам де Пари.

Мостик: Суббота

А в субботу Тифлис снова кипел. Но теперь кипел иначе — не от музыки, а от слухов.

В салонах на Головинском проспекте, в гостиных на проспекте Руставели, в офицерских клубах и купеческих собраниях — везде говорили об одном. О том, что произошло вчера вечером в манеже князя Липартиани.

— Вы не поверите, — шептала молодая княгиня Чавчавадзе, прижимая веер к губам. — Я была там. Случайно. Мой кузен достал билеты для нас с мужем — мы хотели посмотреть, что это за театр для простого народа.

Её собеседницы подались вперёд.

— И что? — нетерпеливо спросила одна из них.

— Это было... — княгиня помолчала, подбирая слово. — Это был не спектакль. Это было откровение. Квазимодо пел на грузинском — на нашем, родном языке. И зал... зал рыдал. Все. От первого до последнего ряда.

— Но это же для авлабарцев! — воскликнула другая. — Для кинто, для торговцев! Что вы там делали?

— Мы были инкогнито, — тихо сказала княгиня. — Но главное не это. Главное — кто ещё был в зале.

Она обвела подруг взглядом и понизила голос до шёпота.

— Княгиня. Ольга Фёдоровна. Она была там.

В гостиной повисла тишина.

— Не может быть, — выдохнула одна из дам. — Великая Княгиня? В Авлабаре? Среди кинто?

— Именно, — кивнула княгиня. — Она сидела в дальней ложе, за занавесом. Хотела остаться незамеченной. Но когда Квазимодо запел свою арию... она не выдержала.

— Что значит — не выдержала?

— Она встала. Распахнула занавес своей ложи. И начала аплодировать. Вместе с народом. Вместе с этими... авлабарцами.

Дамы переглянулись. Это было неслыханно. Великая Княгиня, супруга Наместника, немка из Баденского дома — аплодирует вместе с простыми кинто?

— Она плакала, — тихо добавила княгиня. — Я видела. Слёзы текли по её щекам, и она даже не пыталась их скрыть. А народ... народ увидел её. И зал встал. Все встали. Не для неё — для спектакля. Но она стояла вместе с ними.

В офицерском клубе на Эриванской площади разговор был другим, но не менее взволнованным.

— Слыхал? — спрашивал седой полковник, крутя в пальцах бокал коньяка. — Княгиня была на спектакле для черни. И хлопала им в ладоши, как равная.

— Говорят, она потребовала повтор, — кивнул его собеседник, молодой поручик. — В воскресенье. Для знати.

— Для знати?! — полковник фыркнул. — А билеты?

— В кассах — ни одного. Всё распродано ещё вчера, когда только слух прошёл.

— А на базаре?

— На базаре цена растёт с каждым часом. Утром было тридцать рублей за место в партере. К обеду — сорок. Сейчас, говорят, дошли до пятидесяти.

— Пятьдесят рублей?! — полковник присвистнул. — За спектакль, который играли для кинто?

— Именно. Говорят, это будет что-то невероятное. Княгиня сама потребовала повтор. Значит, стоит посмотреть.

А у касс манежа стояла очередь.

Не за билетами — их давно не было. Люди стояли просто так, надеясь, что кто-то передумает, вернёт билет, откажется. Тщетно.

— Куда смотрит полиция?! — возмущалась дама в шляпке, в третий раз за день приходя к кассам. — Это же безобразие! Вчера было сорок рублей на базаре, сегодня — пятьдесят! Завтра будет сто!

Кассирша пожимала плечами.

— Не знаю, мадам. Мы сами не понимаем. Князь Липартиани распорядился: треть зала — для Авлабара, бесплатно. А остальные билеты... их скупают, как горячие пирожки.

— Кто скупает?!

— Говорят, те же авлабарские. Кинто. Они перепродают.

Дама всплеснула руками.

— Бандиты! Разбойники! Они наживаются на искусстве!

— Может быть, — равнодушно ответила кассирша.

В карете, ползущей по мосту через Куру, два купца обсуждали случившееся.

— Ты будешь в воскресенье? — спрашивал один, грузный мужчина с окладистой бородой.

— Буду, — кивнул другой. — Достал два билета. По сорок пять рублей каждый.

— Дорого.

— Дорого. Но княгиня сама потребовала повтор. Значит, будет что-то