В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

— Я возьму книжечку почитать?

— Только из тех, что лежат на кухне, на подоконнике. С полок, из комнаты — запрещаю.

— Шеф, я же в целости и сохранности...

— Запрещаю, Валя.

— Да у вас там, на кухне, одна наша фантастика! Читано-перечитано! А я бы папочку с переводами какую, а? Я только дома!

— Особенно папки я и запрещаю. Отбой.

— Вы, шеф, не заботитесь о своих секретных агентах должным образом, вот что я вам скажу! Почитать ничего нельзя! Это же развитие агентурной мысли!

— На выходных приходите и читайте. Выносить запрещено. Всё, Валентин, спасибо, отбой.

Житкур воткнул трубку в аппарат, отпустил клавишу. Он знал, что надо срочно действовать, — не пустой это сигнал, наш это сигнал, его-то мы ждём уже два года, а Андрей Витальевич не дождался, — он, Житкур, знал, как надо сейчас действовать, но до начала, до старта, до команды самому себе ему нужна была минутка, минутка в тишине. Причём он отдавал себе отчёт, что конкретно здесь, в этом, он копирует зверски раздражавшую его в своё время манеру Андрея Витальевича минутку помедлить. Но что же в этом плохого? Не рабское же копирование, а использование успешных методик наставника... Андрей Витальевич сейчас вообще свободно мог не «в ружьё» кинуться, а расстегнулся бы до ширинки да самовар поставил, и полчаса дул бы чай, разговаривая со мной о чём угодно, но не о предстоящем изыскании. Никуда бы не звонил, сломя голову, никуда бы не бежал... А я бы злился и подпрыгивал на стуле, не смея вякнуть... Да, это его словечко — «изыскание». «Отдыхаем, сидим, не бесимся. А потом неторопливо начинаем спускаться с горы на изыскание».

Житкур проверил вытяжку, закрыл топку, накинул и затянул солдатским ремнём бушлат, надел шапку с ушами на заьылке, привычно, по ходу, снял с вешалки и повесил на плечо знаменитый на весь Капустин ППШ, заранее ссутулился и вышел из домика, поплотней закрывая за собой двери. Он не мог вызвать Зубарёва по внутренней связи, он не «посещал виварий» сегодня, да и Зубарёв был не в лучшем душевном состоянии, и его было нужно контролировать лично. Да и раньше Житкур опасался пугать своего единственного доверенного сотрудника грохочущими в тиши и жути самых секретных в СССР подземелий школьными звонками.

Было очень сумрачно, не тучи, но безнадёжно-северная хмарь, перемешиваемая сильным ветром, бежала на месте над полигоном, над сверкающей злым новеньким льдом степью. Видимость была с километр — и было очень холодно. Ни соринки снега, лёд, лёд и лёд. Житкур такого и не припоминал — ни здесь, ни вообще в жизни. Как стеклом залили. И мороз с хмарью пополам. Значит, так. Изоляция. Изоляция, это второй конверт. Именем министра обороны.

Он сунул руки в карманы и заскользил на каблуках вокруг домика, потом по тропинке к бункеру, бетонному надолбу на фоне невысокого террикона «эр-тридцать шестой эм», с местоположением каковой пусковой площадки проекту «Паслён» повезло несказанно. На первом же повороте (у похожего сейчас на пряничный сундук, толсто глазированный, штабеля кирпича для камина) руки пришлось выдернуть из карманов, иначе бы он грохнулся. Здорово повезло и с гололёдом сегодня, насколько всё будет легче, думал он. Нам очень везёт, но как по такому ехать-то, думал он, вслух ругаясь. «Виллис» придётся оставить, а ехать на «козле» с цепями. На крыльце бункера (то есть на подстеленном под дверью рифлёном листе железа) лёд был сколот. Значит, Зубарёв выходил, разминался... Красный конверт. Самому жутко, как я это всё помню, как будто передо мной на бумажке написано печатными буквами.

Он сунул ключ на связке в замок, провернул, отвалил дверь и вошёл. Внутренняя дверь шлюза была приоткрыта. Житкур закрыл за собой входную, затем и внутреннюю, и по трапу спустился в общее помещение.

В «общей» было пусто, горела только настольная лампа, гудели хейердаловские статуи белоснежных морозильников General Electric одна тысяча пятьдесят пятого года изделия, ради которых, как рассказывал Андрей Витальевич, едва не решили взрывать колпак бункера, но, прикинув затраты, сумели спустить вниз, всего-то-навсего выдрав тягачом шлюз. Постояв под их сенью, Житкур подумал, где Зубарёв может быть либо «в низах», либо в «чистой», и прошёл прямо, обогнув длинный, на взвод, стол — к лестнице «в низы», на минус второй этаж. Красный конверт, лист восьмой, жёлтый, тэ-пэ-е два нуля жэ.

Зубарёв был, точно, внизу. Сидел в трениках и белом халате на голое тело верхом на стуле спинкой вперёд перед клеткой «№ 4» и наблюдал за вечным броуновским движением их ветерана, суслика по кличке Франкенштейн. И больше ничего не делал. Он был даже без респиратора. В виварии было тепло и тошно. Как живые, мёртвые птицы, голуби, воробьи, сороки и красавец грач сидели вокруг Зубарёва на полках и на шкафах. Шеренга фаланг и тарантулов в полированных эпоксидных кубиках на письменном столе, на «первый-второй» с пластиковыми ковбойцами и индейцами, скупаемыми Житкуром на толчках в Волгограде для Зубарёва специально десятками.

Зудел вентилятор, вращая на одном месте жар от калориферов и вонь от падали.

— Леонид Юрьевич! — прямо от входа и погромче сказал Житкур. — Ну шлюз же! Две двери, две! Обе!

— Я бы уволился, шеф, — сказал Зубарёв сипло, продолжая вчерашний и позавчерашний разговоры. Прокашлялся. — К чёртовой матери. Но ведь вы же не отпустите живым. Делов-то. Щёлк в голову со свого ТТ, и всё. Хотя ведь нет, яму копать, это ж тоже работа... Чтоб шеф яму рыл, видано ли.

Житкур взял из пачки респиратор, надел и подошёл к нему.

— Доброе утро. Вы хоть спали? — спросил он, затягивая резинку.

— Конечно, конечно, — соврал ветеринар нарочито явно. — Доброе.

— Я за вами.

— Пришёл, наконец, приказ расстрелять меня?

— Нам надо с вами сейчас поехать кое-куда, — сказал Житкур, помолчав.

— Опять суслики? — спросил Зубарёв. — Или сайгаки? Или собаки? Овцы? Я больше не могу, шеф. Да и куда их, всё занято. Палить на месте.

— Человек, Леонид Юрьевич.

Зубарёв просто кивнул. Встал, подошёл к своему столу, на котором Житкур давно не видел ни единой бумажечки. Достал из ящика бутылку, полил в рот, прополоскал и выплюнул в сверкающее ведро «биоотходы». Житкур ждал.

— Вопрос времени снят, — сказал Зубарёв, морщась. — Мы дождались печального события. Поздравляю. Одержана очередная победа советской науки. Вы просто не понимаете, шеф, чего мне стоит не спятить.

— Мы