В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

полностью. Минимум офицеров, гражданских совсем исключить, солдат загнать в казармы и — генеральную им приборку. Пусть потом болтают, что душе угодно, кто их услышит. Вот я и врезал по максимуму. Помните, Андрей Витальевич говорил? Вариант «именем министра обороны»?

— Что-то там «временное прекращение несения службы до окончания изыскания»? Вы вот это? — Зубарёв покрутил головой и засмеялся. — Ух ты! Почти как ядерную войну начать.

— Или отменить. Ух я, так точно. Это ведь почище лейтенанта с особым мнением будет, правда?

— Какого «лейтенанта с особым мнением»? — удивился Зубарёв.

Житкур спохватился и объяснил ему, и вообще подробно пересказал донесение Калитина, и рассказал, что̀ он, Житкур, намерен предпринимать, и какова роль Зубарёва. Зубарёв своё манёвр должен понимать точно, тут политику на хрен. Зубарёв внимательно выслушал, хмыкнул и задумался. Сидел, искоса смотрел на Житкура и думал. Кажется, он отходил немного от своих чёрных мыслей.

— Что скажете? — спросил Житкур, когда Зубарёв какое-то время спустя отвёл глаза.

— Скажу, что всё толково. Для дела, конечно, толково. Так и надо, даже если вдруг выйдет, что комара ядерной бомбой убили. Но если уж это наш объект... Как Витальич поступаете, в общем. Мысленно аплодирую.

— Хотелось бы, чтобы не комар.

— Посадят?

Житкур вздохнул.

— И кого пришлют? Скандал жуткий будет, конечно. Что ж... боевая тренировка, нет?

— Демонстрируете мне, ничтожному трусу, что и вы рискуете? — спросил Зубарёв.

— Да при чём тут трусость, смелость? — с искренней досадой сказал Житкур. — Кто тут вообще трус-то, вы, что ли? Вы второй год возитесь с ожившими мёртвыми животными, сидя в одиночестве в каком-то засекреченном погребе в полупустыне. Не зная, разрешат ли вам вообще отсюда хоть когда-нибудь уйти живым. Делаете дело. Ничего себе трусость. Где ваша жена, где ваш сын? Охраны над вами никакой, я вам не враг, что бы вы ни думали, воображали. Меня нет, сели в машину, да поехали. Но сидите и делаете. Водкой рот полощете.

— Это я как раз от страха. В том числе и «полощете». Я же вам объяснял: нельзя тут пить. Но хоть как плацебо...

— Нет, — сказал Житкур. — Нет, Леонид Юрьич! Страх у нас с вами иссяк на Гагуле. Я и про себя это знаю, и в вас это наблюдаю. Так что... Пейте смело. Только не рядом с животными. Чтобы не укусили.

— Да не заразны они, Кирилл. Не кино это ваше дурацкое. Как его...

— «Рассвет мертвецов». Мы не знаем точно.

— Да это кино же, фантастика! И ваши разлюбезные Стругацкие ничего такого не написали, а нормальные там у них ожившие мертвецы, пьющие.

— Вот примут там, — Житкур показал на трубку, — решение об институте, выделят средства, приедут сюда учёные и решат, заразные, нет. А мы с вами рисковать не будем. Нас у нас с вами только мы.

Зубарёв снова хмыкнул, подошёл к окну, поскрёб ложкой в миске, облизал её, глядя на стеклянный мир. Бросил ложку в миску, сходил в свою комнату, вернулся с экспедиционным чемоданчиком своим, положил его на стол, плотно уселся подле и принял вид человека в боевой готовности.

— Капитан Житкур... Это... Паслён-девять!

— Слушаю, товарищ Первый.

— В общем, если что не так будет, то не завидую я нам с вами, — сказал Горбачёв устало-раздражённо. — Поступили из этой части ещё какие-то сведения сейчас товарищу Третьему на наше с вами счастье. В общем, по строке... э-э... двенадцать со страницы...

— Жёлтый лист, строка двенадцать, так точно, — подхватил Житкур.

— Полное одобрение вам дано, можете действовать. Плохо, конечно, что вы всего капитан. Был бы хоть вы полковник... Теперь... строка голубая шесть.

— Слушаю.

— Согласование по времени, так. Почему тут такая неопределённость? Когда вы можете быть на месте?

— Неизвестный параметр. Именно поэтому строка красная один.

— Да... ага, вижу. А в чём дело?

— Погодные условия.

— Да чёрт же знает, что, товарищ капитан, у вас там, — сказал Горбачёв. — У вас там что, земля горит? Или снега намело, так что ни пройти, ни проехать?

— Гололедица, товарищ Первый. Сильнейшая. Запросите метеосводку. Поскольку согласование по времени в запрошенном варианте должно быть очень точным, то и, следовательно, строка красная один. По прибытию на место и получению доступа к особой связи. Так что нахождение вас и товарища Третьего в постоянной доступности неопределённое время обязательно. Я постараюсь как можно скорей позвонить оттуда. Разрешите заметить, что погодные условия нам очень кстати. С точки зрения обеспечения секретности.

— Гм. Ну, это да, это я... и сам... сейчас увидел. Хорошо. То есть плохо, Паслён-девять, но уж... если уж у вас убеждение сложилось, и полномочия вам даны, действуйте. Раз такая ситуация, что только выпить да закусить и остаётся... Посижу у телефона, и... и остальные тоже посидят, не развалятся. Послушайте-ка... — Житкур ждал. — Паслён-девять, а, может быть, всё там это вот... Ну, то, что у вас под надзором... Ну, капитан, сами меня понимаете, мы уже с вами это обсуждали, и с Андрей Витальевичем. Баба с возу, а? Не переменили вы ещё своё авторитетное мнение?

— Никак нет, товарищ Первый. Моё мнение прошу не испрашивать и не учитывать. Решения такого рода принимать можете только вы, лично. Никакой коллегиальности. Согласно совершенно секретному постановлению межведомственной комиссии «Паслён» от шестого пятого тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Пункт первый.

— Вот и министр мне сейчас ткнул, — сказал Горбачёв. — А у меня тут... — Он оборвал себя. — Значит, действуйте, Паслён-девять. Ваши требования из сообщения удовлетворены с оговоркой по согласованию времени наступления полномочий. — Он помедлил, видимо перечитывая инструкцию на внутреннем клапане хорошо знакомой Житкуру картонной папки. — По протоколу... второй конверт уничтожаю собственноручно, даю уполномоченному офицеру приказ доставить следующий экземпляр конверта из специального хранилища, после получения, второй экземпляр номер второго в деле заменю лично. У вас всё, Девятый?

— Так точно.

— Благодарю за службу, — ни к селу ни к городу сказал Горбачёв. Житкур ответил, что полагается, получил разрешение «положить», отнёс телефон в сейф с глаз долой, всё там запер, вернулся в гостиную, взял с подоконника едва ополовиненную Зубарёвым миску и стал хлебать холодный бульон с раскисшим в нём хлебом. У него ломило затылок, потому что тело-то помнило, что ему, телу, положено нервничать и напрягаться, гнуться и кланяться,