В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

— Закройте вытяжку, Леонид Юрьич, прогорело уже.

Зубарёв сделал, ушёл на кухню, поставил там чайник, зашуршал чем-то, что-то уронил. По всему божьему миру тикали часы. Девять минут. Мчались по Москве сани с вооружённым егерем в тулупе, связисты, сжимали в зубах оголённые провода, адъютанты скреблись в дверь царственной опочивальни. Вернулся Зубарёв со стулом, подсел рядом, закурил.

— Алё, Паслён-девять?

— Здесь, Паслён-девять.

— Подключаю к нам товарища Третьего. Я ему пояснил о ваших требованиях. Алё, Дмитрий Ти... То есть товарищ Третий. Включайтесь-ка в беседу и объясните-ка свою позицию.

— Капитан, что у тебя там стряслось, мать твою матерно?! — с ходу вызверился Язов. — Вы что там, с ума сошли, товарищ ка-пи-тан? Ты что там вообразил себе?!

— Товарищ Третий, я принимаю решения по ситуации. В соответствии с...

— Молчать, капитан! — заорал Язов. — Михал Сергеич, да это ж ни в какие ворота. Какой-то капитан, м-мать его матерно, будет...

— Прошу вас успокоиться, товарищ Третий, не называть звания и имена, следовать, так сказать, протоколу. Я и сам, так сказать, возмущён. Хорошенькое, понимаешь, дело. Однако! Однако мы должны объективно смотреть на обстоятельства, помнить об нашей ответственности. Не доверять первому впечатлению. Мы с вами целый вечер уже обсуждали тогда, обговорили все вопросы по нашему Паслёну-девять. Помните? Вы должны это помнить. И раз уж мы тогда с вами пришли к общему знаменателю, что возможны и вот такие, подобные, варианты, то давайте и будем держать себя в руках. Не искать с ходу подвоха и виновных. Чтобы никому не обидно, и чтобы дело делалось. Капитана нам рекомендовали, капитан человек положительный, вот и придётся нам с вами, товарищ Третий, довериться ему на слово. А завтра он сам сюда прилетит и объяснится. Как вам такой коленкор, такое решение? Сегодня пусть порезвится, а завтра мы с него спросим?

— Да Михал Сергеич, да мать же его матерно, разве ж это «порезвиться»?! Это ж подрыв всей боеготовности страны! Саботаж!

— Виноват, как начальник службы на месте, прошу внести поправку, товарищи, — сказал Житкур спокойно.

— ***** *** ******* *********? — прорычал Язов.

— Никак нет, товарищ генерал армии, не могу знать, — ответил Житкур. — Текст поправки: полный доклад мной будет сделан по завершению изыскания. То есть время не определено.

— «Изыскания»?! — заорал Язов. — «Изыскания»! Капитан, может быть, вам сейчас, как Вознюку, сразу и генерала присвоить, та-ва-рищ ка-пи-тан?! Я вас, так вашу так, знать не знаю, видеть вас не видывал, а ты требуешь себе на территории сверхсекретной ракетной части полномочий министра обороны?! Вы что?! Вы там себе чего соображаете, Паслён-маслён, блядь?! Михаил Сергеевич, да ни в какие же это ворота!

— Дмитрий Тимофеевич! — заговорил Горбачёв, но министр обороны генерального секретаря не слышал, ему надо было выораться, это было понятно и Житкуру, и Горбачёву, и господу богу, и все они решили просто подождать испарения разъярённого генерала армии. Объясняться с ним Житкур не имел права, а возможность Горбачёву, в стране первому после бога, отдать нужные приказы по своим каналам лично, наоборот, предоставил — в первом варианте сообщения. Пусть теперь они между собой, а мы тут лучше с господом богом переждём. Спасибо хоть, что Политбюро не собирают...

Но «девяносто первую» надо изолировать, точка, аллюр три креста. И как можно меньше офицеров. С трепливыми, как у Язова, языками. (О языке Язова Житкур был предупреждён самим Горбачёвым, и теперь генсека отлично понимал. Видимо, там было много чего намешано.) Чёрт возьми, да гололёд — просто подарок, такое везенье. Может, и с Зубарёвым повезёт.

По идее Житкуру, капитану СА, должно было сейчас быть и жутко, и нервничать он должен был так, что и телефонная трубка должна была у него сама собою пропотеть. Но счастливое свойство советского человека бояться любых людей, во всём их диапазоне, от жуткой продавщицы «Союзпечати» в ларьке рядом с домом до министра обороны СССР стёрлось у Житкура сразу после первого суслика. Как рижским ластиком стёрлось. Нет, отставить, после второго и третьего. (Второй и третий, точнее, третья, самочка, Гагула, одновременно в одной ходке были найдены.) Первый суслик всего-навсего напугал. Долго думали, что он больной чем-то неизвестным. Потом довольно долго надеялись, что он больной чем-то неизвестным. Потом отрезали ему голову и даже надежды умерли. В отличие от.

А потом нашли Франкенштейна и Гагулу, и страх выгорел дотла.

— Товарищ Язов! — перебил, наконец, генеральный секретарь развоевавшегося министра обороны. — Секунду дайте мне сказать!

Язов не сразу, постепенно, но умолк, клокоча. Как громкость ему убавили до полного затихания.

— Паслён-девять!

— Здесь Паслён-девять, — откликнулся Житкур.

— Не будет так у нас толку, товарищи, — сказал Горбачёв строго. — Вы давайте-ка ожидайте на трубке. А мы, Дмитрий Тимофеевич, я к вам сейчас перезвоню по нашей линии. Надо дообсудить кое-что в связи с поставленными перед нами вопросами, так сказать, без подчинённых. Есть у меня и ряд дельных предложений к вам. Паслён-девять, оставайтесь.

Щелчки, эхи, гул линии под смертельным током, — подключившийся шпион умрёт сразу. Будем надеяться, что Горбачёв лишнего да много не наболтает. Впрочем, тут он мужчина, это и Андрей Витальевич отмечал. Вроде бы не заткнёшь его, так словоохотлив, а уцепиться не за что потом, и знаешь после едва ли не меньше, чем знал до. Любого заболтает, и ничего по делу конкретного. Нет, нет в нём страха взять на себя. Это что-то там у них своё, сильно политическое, к сусликам отношения не имеющее, но важное настолько, что не может сейчас Горбачёв Язова обогнуть... Хотя казалось бы — Рейгана-то огибает, по слухам. Тут у меня опыта не хватит, конечно, сообразить, что да как, подумал Житкур. Пока. Пока наглостью придётся брать. D’Artagnan, who though wanting in practice had a sound theory, redoubled his agility.

— Что вы у них потребовали-то такого, шеф? — шёпотом спросил Зубарёв с большим любопытством. — Век бы слушал!

Житкур пожал плечами и потрогал лоб. В испарине, всё-таки, конечно.

— Если там действительно проявился наш субъект — нужно моментально изолировать военную часть, — сказал он. — И на выход, и на проникновение. Нам повезло и с выходным, и с гололёдом. (Зубарёв кивнул.) Но надо всё закрыть