В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

На вопрос, были ли они пьяны, отвечаю что да, они были пьяны, сильный запах спиртного. Затем я упал, защищаясь, и один из них, младший сержант кавказской национальности, ударил меня каблуком в шею и я потерял сознание. Было очень больно.

В следующий раз я помню яму, где они меня бросили и начали закапывать. Потом я помню, что сумел закричать, а второй из них, русский, сказал «Заткнись, сука» и ударил меня лопатой в болевое место в шее. Потом я помню, как кавказец сказал в грубой форме «Правильно!» и ударил меня ногой в лицо. И я покатился.

Они зарыли меня, потому что мои призывы к ним о пощаде больше не мог произнести вслух.

Потом я очень долго лежал в яме и ничего не видел, но всё осознавал и пытался звать на помощь. Я чувствовал годы и больше всего тосковал, что сказали родителям, но двигаться я не мог. Я осозновал37, что я убит и думал, что так со всеми происходит после смерти.

На заданный мне вопрос отвечаю: нет, снов я не наблюдал, я всё время был в бодрствующем состоянии и спать не хотел. Много раз я слышал голоса и ходьбу сверху, но привлечь их и дать о себе знать я не мог. Ещё я помню медсестру, приходящую ко мне, она меня успокаивала и ободряла.

При себе на момент моего убийства у меня были военный билет, пакетик с письмами, часы на руке, немного денег. И блокнотик солдатский. Я не знаю, куда всё делось.

На заданный мне вопрос поясняю, что я понимал, что эта медсестра воображаемая, прозрачная. Она была в белом, молодая девушка, наверное, практикантка медицинского училища. На доп. вопрос отвечаю: её звали Дуня Оленева или Дуня Онегина. Поясняю: по фамилии не уверен.

На второй вопрос отвечаю, что больше всего мне хотелось пить и дать о себе знать родителям. Больно было всё время, боль не резкая, не острая, не тупая, а постоянное жжение во всём теле и в голове тоже, похожее на ощущение, когда сгораешь загорая, но сильнее. И не только на коже, а внутри тела тоже.

На показанных мне фотографиях я узнаю кавказца и второго русского, младшего сержанта с усами, который меня не убивал лопатой, но именно он требовал часы. Я мог бы узнать первого русского по голосу, будучи такая возможность мне предоставлена.

Я хочу сказать также, что вину свою по покиданию своего поста по дежурству по ЦИКЛу я сознаю.

Прошу сообщить моим родным данные обо мне, что я погиб и не дезертир.

Ефрейтор Хвостов Ф.Н.

Отвечая на заданный мне дополнительный вопрос показываю, что нападения мной на второй пост (склад вооружений) от 30-е октября 1987 года я не помню, а как от меня убежал и упал в колодец дежурный СПСВ-2 в тот же день ночью я помню, а когда тогда же в меня стрелял и ранил в грудь старший лейтенант я тоже помню, но я ответственно заявляю, что его я не провоцировал и не нападал на него. Я просто шёл мимо него и мой внешний вид его напугал. И второго. Я сожалею. От дежурного СПСВ-2 и остальных я хотел только достать пишущие принадлежности и конверт, чтобы написать родителям. И чтобы он отправил. Я глубоко сожалею о том, что я причина.

По нахождению и привлечению преступников хочу и готов сотрудничать со следствием.

Отдельно хочу выразить личную благодарность доктору Вяткину Игорю Львовичу за добро.

Ефрейтор Хвостов Ф.Н., член ВЛКСМ

10 апреля 1988 г.

ГЛАВА 3

Житкур ошибся, вернуться в домик им пришлось сразу же. Едва только Житкур запер дверь, — топчущийся у крылечка Зубарёв опять грохнулся со своих «дутышах» — благо что навзничь. Это было не дело. Житкур отпер дом и заставил постанывающего сквозь забитый ватой нос Зубарёва переобуться в старые прыжковые ботинки Андрея Витальевича. Снова всё заперли, включили периметр на проникновение, открыли гараж, и вот тут сели, завелись, поехали.

Пятнадцать километров даже с цепями на передних колёсах преодолевали больше часа — и натерпелись, а самое сложное началось именно на бетонке, и слава богу было, что кюветы у исторической дороги мелкие, почти она вровень со степью, без насыпи. Хотя и чуть раньше, посреди разрушенной деревни Житкур, на сохранившемся язычке древнего асфальта перед остовом фундамента памятника погибшим большевикам их хорошо крутануло и поставило на два колеса так, что Житкур на всём свежевыбритом лице ощутил мурашки, а Зубарёв даже подвыл, вцепившись в поручень на панели перед собой руками и ногой.

Когда вышли на траверс Генеральской вышки — взял и опять пошёл дождь со льдом. Где-то наверху, видать, было здорово теплей и воды было не жалко.

— Это уже прям как масло на масло! — сказал Зубарёв.

— Прорвёмся! — ответствовал Житкур, бешено ворочая рулём. — Берегите нос!

«Козлик» рычал, цепи то звенели, то звонили, машина скакала по льду бетонной твёрдости, разбрызгивая лужи и даже, кажется, искры. Мотались, костяно стуча, перед глазами «дворники», и за ними не видно было никаких признаков ледокольной техники на всём обозримом пространстве. Постепенно Житкур приноровился. Успокоились, машина пошла ровней, уселись поудобней.

— А ведь по делу нужно было взять «буханку», — заметил Зубарёв. — Носилки, упряжь.

— Да, но цепи, — откликнулся Житкур охотно. — Погибли бы смертью храбрых и впустую. Хотя лучше бы «виллис», для важности... Как я сообразил вчера припахать водовозов и хотя бы «уазик» обеспечить — сам поражаюсь.

— Это у вас предвиденье, — сказал Зубарёв как-то очень серьёзно. — Я давно заметил. Как вы всё находите. Как собака... — Он помолчал. — А как мы войдём, сразу как москвичи, или как местные? Прокуратура, может быть? Я взял все свои документы.

— Нет. Войдём тихо, — сказал Житкур. — Как местные. Я буду отвлекать ответственного, а вы прямо к... Ну, к трупу. Вы пистолет взяли?

Зубарёв кивнул.

Признаки жизни обнаружились только на повороте с бетонки к «девяносто первой». К площадке вели две дороги, «чёрная», сбоку, и — парадная, типа аллеи с квёлыми тополями. Вот на ней и торчали, как столбики между деревьями, чёрно-зелёненькие мокрые солдаты с ломами и лопатами. Житкур свернул на неё, солдаты начали уворачиваться от машины, и все до единого