В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

Но, с другой стороны, да. Кейф32 во всём этом — мощи невероятной. Андрей Витальевич был прав наиправейше, об этом аспекте их уникальной службы с хохотком и хитрыми подмигиваниями рассуждая. Кейф полный — такое вот общение с небожителями. Когда ты, казалось бы, всего лишь капитан, сущность ничтожная, хуже рядового, поскольку ты, в отличие от рядового, в рабстве бессрочно, но ты — «Паслён-девять», и боги злятся, лают, но ничего поделать с тобой не могут, даже трубку швырнуть не могут, не могут прервать разговор с тобой. И в конце концов начинают тебя слушать, начинают знать тебя по имени, переспрашивают порой отчество, начинают воспринимать тебя равным им.

Начинают с тобой советоваться по поводу боевого применения ядерного оружия на собственной территории.

— Слушайте, шеф, я никогда не спрашивал, — сказал Зубарёв. — Можно?

Житкур очнулся. Миска была пуста, а он невесть сколько уже облизывал ложку, пялясь на стеклянный мир за оконным стеклом. Зубарёв держал паузу.

— Так спрашивайте же, мать же вашу за ногу! — сказал Житкур, бросая на стол миску, а ложку — в миску.

— Успокойтесь, шеф. Вы приезжий, а у нас тут, в Капустине, спокон веку никто ничего не спрашивал. Вон — сажали колхозами в поезда и вывозили. На новое место жительства. Во имя обороноспособности отчизны. И никто ни о чём не спрашивал. Поспрашиваешь тут. Молодых вам здесь надо, как вы, а не таких, как я, или даже как Андрей Витальич. Непуганых. — Он помолчал. — Так что̀ я спросить хочу...

Житкур ждал.

— Те... ну, с кем вы сейчас болты болтали.

Опять замолк.

— Ну̀ же, Леонид Юрьевич! Вы как Калитин, ей-богу! Ехать пора!

— Во все века цари за эликсир жизни готовы были полцарствами платить, а потом царствами людишек вырезать в целя̀х сохранения секретности, — сказал Зубарёв, мучительно подставляя слова. — Это даже мне понятно. А вы их, наших, этих, Горбача, не боитесь. Тут вы молодчина. Тут спору нет. Смотреть удовольствие и восхищение. Может быть, я не знаю, этот ваш Горбач не такая сволочь, как прежние, и что-то вообще меняется. Не знаю, вам видней, вы с ним вась-вась, не я. Не верится, но пусть так. Но у правителей... Как бы это... Шестёрки у них, Кирилл. Всегда есть шестёрки. Вы шестёрок тоже не боитесь? Вот что я желаю узнать. Там ведь их полчища. Целая военная сила шестёрок. Армия. Вот этих, что у нас всегда. Которые колхозы вагонами. А?

Зубарёв почти точь-в-точь повторил памятный Житкуру спич Горбачёва. Генсек обращался к Андрею Витальевичу, дело было на Старой площади полтора года назад, немногим менее косноязычно разве что говорил... или так же косноязычно, но в своей манере. Житкур — тогда ещё не Житкур, а он же, но с прошлой фамилией — сидел в уголке кабинета у проклятого ящика с лунным глобусом, оторвавшего ему все руки на лестнице (в лифт не влез ящик), отдыхал и внимал беседе начальства. Его только что представили и утвердили. Поэтому при нём говорили свободно, иногда даже приговаривая: «Слушайте, капитан!» или даже «На ус мотай, но не на ухи!» Пути назад у него уже не было, прямо как сейчас у Зубарёва, только он-то, в отличие от Зубарёва, знал это точно и был этому рад.

В тот день Андрей Витальевич впервые показал юному генсеку съёмки очередных сусликов и первого сайгака, а потом, выключив кинопроектор и включив весь свет, принялся демонстрировать лично новым сотрудником Кириллом обнаруженную в Перми фотографию «лунной вспышки», объясняя, что эта самая «лунная вспышка» и инцидент на испытаниях «известной вам, Михаил Сергеевич, системы» на Капустинском полигоне по времени синхронны до секунды, и что таких совпадений просто не бывает, и, следовательно, все те, кто слетели тогда со своих постов иили сели в тюрьму, слетели и сели совершенно зря, что объяснения очевидцев катастрофы правдивы, и, таким образом, в связи с открывшимися обстоятельствами, даже столь секретными и фантастическими, но можно как-то хотя бы из тюрем кого-то выпустить... тут-то Горбачёв и прервал его. Ракетные дела предшественников и переломанные ими судьбы Горбачёва не интересовали, а вонючая Луна для него вообще была сущей абстракцией, он про неё вообще ничего не понял и не хотел понимать. И был прав. Смотрел в корень Горбачёв, видел главное. Он был не сыщик, не изыскатель, он был политик. Он был царь. Он потребовал кино повторить. Посмотрев катушку по второму, а потом по третьему разу, он вдруг разрешил Андрею Витальевичу курить («Вижу, вижу, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур, сидите вы и мучаетесь...»), а потом сказал: «Если это вирус жизни, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур... Как вы мне тут с вашим протеже усиленно намекаете... Тогда об этом знать, кроме меня, вас и вот его, — никто не должен!» — «Животновод, первым обнаруживший...» — «Не влияйте на меня, Андрей Витальевич, не подбрасывайте нам тут животноводов, товарищи, хватит, хватит! Хорошо, ваш врач, как его, Зубарев, Зубарёв, хорошо. Четверо нас! И всё. И под вашу ответственность! Вы же понимаете, что, по-хорошему-то цари во все времена всех знающих такое — уничтожали? Уничтожали! До седьмого колена. Это вы понимаете?» — «На самотёк-то не пустишь, Михаил Сергеевич, — сказал Андрей Витальевич, выпуская дым в сторону, в открытый сейф. — Слухи — это слухи, а факты — это факты. Нам нужна такая система чрезвычайных приказов, чтобы даже вот он, — тычок сигаретой в Житкура, тогда ещё с прошлой фамилией и ещё не капитана, — если потребуется, мог хоть весь Капустин за сутки демобилизовать и закрыть на вход и выход. И действуя исключительно по своему разумению, ни перед кем не объясняясь. И чтобы от вас, товарищ Генеральный, полная поддержка и защита. И чтобы для него — за это — никаких служебных или уголовных последствий». — «Небывальщина же, товарищ генерал-лейтенант, Андрей вы мой голуба Витальевич!», — сказал Горбачёв укоризненно. «Так именно с небывальщиной я и работаю, Михаил Сергеевич, — сказал Житкур-Мучников. — И тоже, как и вы, не хочу в целя̀х сохранения секретности о вирусах, понимаете ли, жизни уничтожать свидетелей целыми полками и населёнными пунктами. Так что уж лучше так, как я в докладе вам и представил». — «А ещё лучше взорвать там атомную бомбу, товарищ Житкур». — «Это