Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

— Зачем вам они? — я никак не хотел отдавать дефицитную тару. — Они же все бензином воняют!

— Под керосин пойдут, для ламп, — заверил цыган.

— Не могу, — возразил я. — Нам ещё далеко ехать, а ну как заправки поблизости не окажется? В степи без горючего куковать?

Канистры я кое-как отстоял. Цыгане, недовольно ворча, всё же принялись за дело. Распрягли двух коней и потащили к «Победе». Один из парней уже заносил верёвку над бампером, но я вовремя перехватил его руку:

— Стой, оторвёшь! За балку моста вяжи, снизу!

Когда снасть была закреплена, Иван снова упёрся плечом в багажник, а я прыгнул за руль и включил первую передачу.

— Но-о, милые! — крикнул цыганский барон, с присвистом взмахнув кнутом.

Кони дружно налегли на постромки. «Победа» взревела мотором, колёса бешено крутанулись, и машина наконец вырвалась из капкана на сухую траву.

Едва «Победу» освободили, табор тут же взял нас в оборот. Цыганчата, воспользовавшись суматохой, мгновенно облепили машину, пытаясь просунуть носы в приоткрытые окна. Коней уже отвязали, и только тогда я полез доставать из багажника обещанный выкуп.

— А ну, пошли вон! Ноги поотрываю! — грозно басил Иван, отпихивая самых шустрых пацанов.

Я передал одному из мужчин тазы с кастрюлей и поспешил запереть багажник. В этот момент к нам буквально подплыли три колоритные цыганки, и самая старшая мёртвой хваткой вцепилась в мой рукав.

— Ай, красивый, давай погадаю! Всю правду скажу: что на сердце лежит, что в дороге ждёт! Ручку позолотишь — всю судьбу узнаешь! — запричитала она, настойчиво пытаясь поймать мою ладонь.

Ситуация складывалась неоднозначная. Послать гадалку нафиг, в принципе, можно, но пока мы оставались в окружении табора, делать этого точно не стоило. Я мягко, но уверенно освободил руку и сделал шаг к машине.

— Постой, — улыбнулся я. — Гадать мне не надо, я и сам всё знаю. У меня по бабушкиной линии такие провидцы в роду были — тебе и не снилось. Хочешь, я твоему барону всю правду про будущее скажу? Причём бесплатно.

Цыганки притихли и удивлённо переглянулись. Барон, куривший трубку у телеги, тоже заинтересовался и подошёл ближе.

— Ну, говори, начальник, — усмехнулся он.

— Слушай меня, отец, и сыновьям накажи запомнить. Сейчас вы вольно по степи колесите, сытно живёте, бумажные рубли в кубышки складываете. Так вот, скоро запретят вам кочевать.** Совсем запретят. Паспорта раздадут, к месту привяжут и в колхозы загонят.

В глазах барона промелькнула злость, но он быстро вернул себе снисходительную усмешку. На самом деле, когда именно это случится, я и сам толком не знал. Не помнил, при Сталине или уже при Хрущёве крепко взялись за цыган, но рассудил логически: раз эти до сих пор ездят табором, значит, указа ещё не было.

— Пугаешь, начальник? — покачал головой барон. — Сто лет нас привязать пытаются. Цыган — он как ветер в степи, его в колхозный сарай не запереть. Да и золото у нас водится, откупимся, если надо.

— Откупиться не получится, — перебил я и, понизив голос, добавил: — Слушай дальше. Ровно через четыре года, в самый первый день шестьдесят первого, Хрущёв устроит большую денежную реформу. Старые рубли поменяют на новые — десять к одному. Принесёшь ты свои мешки банкнот в кассу, а тебя там уже будет ждать ОБХСС. Спросят: откуда у цыгана такие тысячи? И отберут всё до копейки. Сгорят ваши кубышки, отец. Превратятся в простую резаную бумагу.

Усмешка окончательно сползла с лица барона.

— Складно звонишь, — хмуро процедил он, пристально вглядываясь в мои глаза. — А спасение-то от твоей реформы есть? Или твои провидцы только беду накликать умеют?

— Спасение есть, — улыбнулся я, открывая дверцу «Победы». — Бумажкам не верь. Переводи всё в золото, а если золота не хватит — скупайте обычную медную мелочь. Копейки, двушки и трёшки. Их при обмене изымать не станут, а в шестьдесят первом они разом в десять раз подорожают. Прощай, отец. И помни мой совет.

— Врёшь, начальник… — пробормотал барон, но как-то неуверенно. Хоть он и был цыганом, но жил в СССР, где к любым слухам о денежных реформах всегда относились с доверием.

— Моё дело — предупредить, — как можно беспечнее пожал я плечами.

— Прощай, учёный человек, — всё же ответил барон, наблюдая за тем, как я завожу мотор. — Время покажет, какой ты пророк.

«Победа» наконец рванула вперёд, оставляя цыганский табор позади.

-------------------------------

*Слухи о том, что «все машинки стояли на учёте», появились в 1960–70-е годы с расцветом Самиздата — когда диссиденты начали массово копировать запрещенную литературу (например, «Архипелаг ГУЛАГ»). КГБ действительно пытался отслеживать подпольные машинописные бюро, но даже на пике Самиздата в 1970-х годах закона, обязывающего каждого покупателя «Москвы» или «Эрики» идти в милицию и сдавать образец шрифта, не существовало.

** Указ Президиума Верховного Совета СССР «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством» выйдет 5 октября 1956 года.

Глава 10

—Ну вот мы и дома, Медведь, — выдохнул я, когда впереди наконец-то показался Краснодар.

Позади остались почти четыре дня изматывающей дороги, полной неожиданных приключений. Моя «Победа», покрытая толстым слоем пыли, подкатила прямо к воротам родного дома. Мама сейчас была в отпуске, а бабушка и вовсе редко куда выходила, так что встречали они меня вдвоем — радостно и с привычными причитаниями. Сюрприз удался: писем в пути я не писал, а единственную телеграмму отправил ещё в день приезда в Москву.

— Валичка! Приехал! — всплеснула руками мама. — Ну что же ты не сообщил?— Ой, живой, здоровый... А машина-то, машина какая! Неужто твоя? — добавила суеты бабушка.

Иван первым делом помог перенести коробки с фотолабораторией, а уже потом поволок свои вещи и, конечно же, шляпу!

— Ну, слава богу, — баба Лиза с уважением погладила крыло «Победы».

В этот момент из-за соседского забора высунулась Дарья Кузьминична.

— Валя, а шо це? Машина? — Похоже, ей захотелось узнать всё и сразу.

— Купил в Москве, — кратко ответил я, уже заходя в дом со свёртком в руках.

Бабушка семенила следом, на ходу засыпая меня местными новостями. Про огромные очереди за мукой, капризы погоды и недавний град, который побил мой молодой виноград. И только в самом